Метка: зависимость

Мужчины идут к психологу из-за кризиса самооценки, а за финансовыми проблемами скрываются страхи, детские травмы и поиск себя. Кейсы из практик психолога Востоковой Ольги

Когда мы говорим о психологии, образ клиента часто рисуется нам как женщина: ищущая, рефлексирующая, готовая погружаться в чувства. А что же мужчины? Те самые, кто, по негласному правилу, «не жалуются» и «сами разбираются».

В моей практике долгое время мужчин практически не было. Но в какой-то момент произошел удивительный сдвиг: сначала клиентами стали одни мужчины, а сейчас их примерно столько же, сколько и женщин. И это бесценный опыт. Работая с мужчинами, я увидела в них не просто сильных, невозмутимых «богов», а живых людей, глубоко чувствующих и очень нуждающихся в понимании. Сегодня я хочу поделиться тем, что приводит мужчин на терапию, какие запросы они приносят и как строится наша работа.

Деньги как отражение самооценки

Главный запрос, с которым мужчина приходит самостоятельно — это финансы. Но «хочу больше денег» почти всегда маскирует гораздо более глубокую историю. За этим стоит удар по самоидентичности: «Я не могу обеспечить семью», а значит, «Я не мужчина». Это ДНК-код, воспитание и общество, в котором мы живем.

Когда у мужчины случается финансовый кризис или крах бизнеса, он не просто теряет деньги. Он теряет себя. Моя задача — не научить его зарабатывать, а помочь прийти к себе. Ответить на вопросы: «Кто я?», «Что для меня важно на самом деле?», «Почему я чувствую себя недостойным?».

Кейс из моей практики

Ко мне пришел клиент с запросом, но в процессе работы встала дилемма: купить жене машину или отложить деньги на свою собственную, чтобы выглядеть статуснее для партнеров. И тогда я предложила ему одну из моих любимых техник принятия решений.

Он выбрал машину для жены. Жена была счастлива. А через неделю он позвонил мне и сказал: «Оля, я понял про женщин всё!». Но главное — у него неожиданно, «волшебным» образом, завершилась крупная сделка, которой вообще не должно было быть. Он заработал ровно столько, сколько не хватало на его собственную машину. В итоге — обе машины в семье, и главный вывод: «Я понял, что мне теперь нужно делать, чтобы у меня всё было».

Этот случай — яркий пример того, как финансы и отношения взаимосвязаны. Это как курица и яйцо: кризис в семье порождает кризис в деньгах, и наоборот. Через заботу о женщине мужчина запускает новую энергию, которая возвращается к нему успехом.

Кризис среднего возраста: 35–40 лет

В этом возрасте многие мужчины, особенно успешные, уже закрыли финансовый вопрос. Они построили карьеру, обеспечили семью. И тут возникает пустота: «А дальше что? Кто я, если не «добытчик»?». Этот кризис — не про деньги. Это про поиск самоидентичности.

Часто корни проблемы лежат в детстве: не пройденная сепарация от родителей, неразрешенные подростковые конфликты. В возрасте «меридиана жизни» всё это вылезает наружу.

И тут мужчины делятся на тех, кто уходит в разрушение (алкоголь, другие зависимости), и тех, кто ищет пути сохранения себя. Удивительно, но многие мужчины в этом возрасте приходят к выводу, что им не хватает семейности. Они хотят не просто денег, а тепла, близости и общих целей.

Кейс из моей практики

Мужчина пришел и честно сказал: «Я на грани измены. Либо я пойду налево, либо мы что-то меняем». Страх быть отвергнутым был огромен, но он решился на честный разговор с женой. К счастью, жена оказалась мудрой. Они обсудили, чего на самом деле не хватает.

Они решили вместе строить семейный бизнес, купили машину, начали возводить дом. Они стали проводить время вместе почти 24/7 и в итоге, уже в достаточно зрелом возрасте, завели еще одного ребенка. Честность спасла семью. Жена не осудила его за страхи, а услышала и приняла.

Сексуальная энергия и честность с собой

Болезненная, но актуальная тема. Очень часто мужчины боятся говорить о своих желаниях, особенно если они выходят за рамки «стандарта». Главный страх — быть отвергнутым, услышать: «Ты извращенец». Но что происходит, если мужчина подавляет эту энергию? Она перекрывает его энергию действия, а значит, страдает и бизнес.

Я не даю рекомендаций, что делать: разводиться или приглашать третьего. Я показываю человеку его же потребности. С системной точки зрения, появление «новой энергии» в отношениях часто дает толчок и в делах. Но это работает только тогда, когда решение принимается в паре добровольно, а не через насилие («если не сделаешь, я уйду»). Это про позволение себе быть собой и позволение партнеру быть собой — соглашаться или отказываться. Если обоим в паре хорошо, то творите что хотите. Это и есть та самая честность.

Мужчина-отец: между «должен» и «хочу»

Ко мне часто приходят супер-осознанные папы. Они и зарабатывают, и с ребенком занимаются, но всё равно слышат от жен: «Ты не уделяешь внимания». Что им еще надо?

Проблема в том, что мужчина и женщина говорят на разных языках. Они не понимают, как друг с другом разговаривать. Я помогаю наладить эту коммуникацию: объясняю мужчине, как женщина чувствует, и женщине — что на самом деле значит поступок мужчины. Часто выясняется, что конфликта и нет, это просто недопонимание. «Как будто бы они говорят на разных языках, и когда ты объясняешь, они такие: «Ни хрена себе!»».

Мужчинам сложно чувствовать, потому что с детства им внушали «мальчики не плачут». А потом мы, женщины, удивляемся, почему они бесчувственные. Первая задача в терапии с мужчиной — научить его чувствовать и разрешить ему чувствовать, объяснить, что это не страшно и не опасно. И даже позволить ему не быть «идеальным папой», если он этого не хочет. Это лучше, чем играть в семью всю жизнь.

Мужское выгорание: как заметить?

Главный маркер — это потеря интереса к чему-либо. Если мужчина делает всё «на автомате», потому что «надо», а не потому что «хочу» — это симптом. Он может ходить на работу, общаться с детьми, но в нем нет огня. Его энергия ушла.

Поскольку мужчина — это «про энергию», его тотальное выгорание выглядит как апатия. Женщина может чувствовать это по себе: если она сама «обесточена», то, скорее всего, и с мужчиной что-то не так. Это как сообщающиеся сосуды. Потеря цели — вот что требует внимания.

Итак, с какими запросами мужчины приходят в кабинет психолога

• Финансы — это главная дверь. За ней всегда лежат вопросы самооценки, детства и отношений с женщинами.
• Страх быть отвергнутым — главный блокиратор честности. Но именно честность (даже про измены и желания) чаще всего спасает семьи и бизнес.
• Мужчины не «бесчувственные». Они просто не умеют и боятся чувствовать. Моя задача — показать, что это нормально и безопасно.
• Кризис 35–40 лет — это время, когда мужчина пересматривает свою идентичность, и ему нужна поддержка, чтобы не уйти в разрушение.

Мужчины, которые приходят на терапию, поражают меня своей смелостью. Я восхищаюсь тем, как они разрешают себе раскрываться и проживать боль. Они не слабые. Они сильные, потому что готовы меняться. И это самый крутой ресурс, который может быть в семье.

Приходите в терапию, мужчины. Вы не должны быть идеальными. Вы имеете право быть живыми.

Материнское сердце разрывается между любовью и страхом, долгом и болью. Что происходит с женщиной в момент, когда она отпускает своего ребёнка туда, откуда он может не вернуться?

Момент проводов на войну — точка невозврата

Момент проводов — это, наверное, одна из самых тяжёлых точек в жизни матери, в жизни каждой матери. В эти минуты её душа словно разрывается между любовью и страхом, между долгом и какой-то болью.

В момент прощания у матери самое важное — это острый страх за жизнь сына. Картинки перед глазами: «А вернётся он или не вернётся?» Сердце сжимается так, что невозможно дышать.

Беспомощность и потеря контроля

Беспомощность — она больше не может его защитить. Она привыкла его маленького защищать, а сейчас она отпускает его туда. Это ощущение потери контроля, и это иногда парализует.

Боль расставания — как будто часть её уходит от неё самой. Это даже похоже на то, как они говорят, на смерть. На маленькую смерть, когда её сын уходит.

Вина и самообвинение

«А я же говорила. А если бы я отговорила? А если бы я его всё-таки не отпустила? Может, я что-то упустила? Но почему так сложилось?»

У меня была история. Работала с вдовами, и к нам приехали коллеги с Москвы, психологи. Вошли все коллеги, кроме одной. Я говорю: «А почему вы не зашли?» Она говорит: «Я не могу». Я говорю: «Почему?» Она говорит: «А у меня сын воевал».

Наоборот, надо было зайти. И по итогу в коридоре мы оказывали психологическую помощь в течение 10 минут, но в этот момент она даже не могла войти в кабинет к этим вдовам. Она боялась, ей было страшно. У неё тоже там вина, самообвинение.

Острый эмоциональный шок

В эти моменты они ещё пытаются быть сильными. Состояние, когда мать провожает сына, называется острый эмоциональный шок.

Тело реагирует физически: ком в горле, нехватка воздуха, слабость в ногах. Время замедляется, и каждое объятие, каждое слово — на вес золота.

У меня была история: ко мне обратилась одна из мам, которая провожала своего сына. У неё в голове крутилась только одна мысль: «Только бы вернулся, только бы живой». Будь осторожен, сынок. «Я в тебя верю, у тебя всё получится». Главное — вернись.

Она рассказывала: когда поезд тронулся, она не могла даже пошевелиться. Тело окаменело. И снова эти слова: «Только бы вернулся, только бы живой».

Как помочь маме в этом состоянии

Мы начали с ней работать. Она пришла именно с таким запросом. Мы записывали три маленькие благодарности за день. Важно оставаться здесь и сейчас, не быть с ним и не думать о будущем или прошлом — находиться прямо в моменте.

Создать шкатулку памяти — складывать туда маленькие воспоминания о сыне. Вот он живой. Вот он потом придёт, она достанет эту коробку памяти, которую вырезала, старалась, каждый день складывала какие-то минутки, и ему это всё подарит и покажет.

Когда боец без вести пропавший

С утра до вечера они начинают струдировать информацию, каналы, все коммуникации. В этот момент важно задать элементарный вопрос: «Зачем?» И близким это может сделать не только психолог, это может сделать и близкий человек.

«Зачем вы это делаете?»

«Ну, вдруг он там?»

Хорошо, он там. А дальше что?

Кто-то смотрит каналы, где выкладывают груз-200, пытается разглядеть. Кто-то татуировки разглядывает: «Вот у него была татуировка в виде орла на правом плече». Ему важно там найти.

В этот момент нужно объяснить: нужно находиться здесь и сейчас. Если даже он вернётся, если даже он не вернётся — важно продолжать жить. Важно продолжать существовать. Включиться в этот процесс, чтобы, может быть, поделиться потом своей историей с другими, как вы с этим справились. Помочь кому-то другому. Обратиться за помощью к психологу. Обратиться в церковь. Обратиться в благотворительные фонды. Найти внешнюю поддержку.

Нормализация чувств

Важно понимать: у мамы возникающий острый болевой шок, эти чувства — нормальные. Нормализация — это очень важный момент.

Иногда люди приходят: «Вот у меня паника, вот я боюсь, я переживаю, он не выходит на связь». Говорю: «Ваши чувства нормальны. Когда ваш любимый человек не выходит на связь, это, конечно, тревожит. Вы же в порядке, поэтому вы так реагируете».

Поддержка матери — что действительно нужно

Маме в первую очередь нужна поддержка. Это болезненная для неё ситуация. Важно дать ей выговориться, без осуждения, с принятием.

«Я понимаю, что вам больно. Я понимаю, как вам больно, как вам страшно».

Прежде всего это страх, чувство вины. Весь спектр чувств перемешивается. Важно сказать: «Вы потеряли образ сына, а не самого сына». Отделить этот образ, который она рисует в худшем моменте, от её сына. Объяснить ей: не представляйте эти картины. Он всё ещё ваш сын.

Когда сын возвращается другим

Мать проводила сына. Он возвращается, она дождалась. Ей полегче. Но женщина смотрит на своего сына и не узнаёт его. Она же отправила одного, а пришёл мужчина, который видел смерть, видел тела разорванные, видел, как предают, видел, как выручают. Совсем другой человек.

Он, возможно, молчит, он реагирует не так, как раньше. И она задаёт вопрос, который разрывает её изнутри: «Кто ты? Вернулся мой сын? А убивал ты или нет?»

Как работать с мамой, которая не может принять вернувшегося сына

Первое — выслушать, дать выговориться, дать высказаться, не вставать ни на чью сторону. Задача психолога — быть рациональным, быть заботливым, быть поддерживающим.

Я их разделяю. Отдельно боец, отдельно её сын и отдельно мама — для того, чтобы стабилизировать обоих.

Мать боялась потерять сына, теперь ей тоже страшно. Она задаёт вопрос: «А ты убивал?» Мать не может поверить, что её родной, маленький ребёнок, которого она так любила, который ей помогал, заботился, стал убийцей. Это самое страшное для матерей. «Как это мой сын? Я его растила, хотела, чтобы он стал добрым, хорошим. А тут он воевал».

Здесь важно объяснить. Я психолог, работаю с бойцами, и я могу прямо ей донести: не всё так просто. Он защищал Родину, он отдавал долг, он у вас герой, у него есть награды, медали. Посмотрите на это.

Если она жалуется на агрессию, важно посмотреть, какая у них коммуникация, кто на чью сторону встаёт. Её нужно вернуть к тому пятилетнему сыну, который заболел, который плачет. Она не может его вылечить, но она может быть рядом, принести воды, позаботиться о нём. Эти моменты очень важны, когда боец агрессирует или когда боец вернулся.

План на будущее

Самое важное в этой точке — план на будущее. Не только здесь и сейчас, не только в прошлое вернуться, но и построить план на будущее. Тогда она видит хоть какой-то просвет, какую-то перспективу, что у него всё будет хорошо.

Экзистенциальный кризис: зачем он туда пошёл?

Бывает история: мужчина был предпринимателем, у него был магазин хозтоваров. Стал затухать бизнес, и он решил отвезти ребятам на СВО хозтовары. Повёз раз, повёз два, повёз три. Стал ездить на своей машине. Ему предложили оформиться, получать зарплату. Он начал с этого, пошёл дальше.

Мама не приняла его выбор, хотя судьба его туда привела, он не планировал туда пойти. Мама задавала вопрос: «А зачем ты туда пошёл? Зачем эти деньги, если ими сыт не будешь, если ты меняешься?» Почему иногда у бойцов не было выбора — он не мог иначе поступить.

Как отвечать матерям на вопрос «зачем»

Этот вопрос не про логику, а про смысл. Поиск смысла и воля. Включается чувство и поиск смысла.

Надо сначала признать её чувства. Понять, что ей больно, что она ищет опору. Её опоры нету. Это нормально — хотеть это понять, зачем он туда ходил, зачем он убивал.

Я сдвигаю фокус с того, какой она вопрос задаёт. Она спрашивает «зачем?» — а я включаю процесс: что сейчас для вас важно? Что в его поступке вызывает гордость? За что благодарны вы ему сегодня? За то, что он живой, за то, что он вернулся, за то, что он здесь, за то, что он с вами.

Помогаем найти личный смысл: он защищал вас, меня, всех тех, кто сейчас ходит, улыбается, смеётся, жив. Он сделал сам этот выбор, который посчитал правильным. Он взрослый человек.

Техники работы с болью

Я использую технику написания письма. Давайте попробуем написать письмо вашему сыну. Всё, что вы хотели бы сказать, но не можете. Это очень важно — выпустить боль, которая накопилась. Мама не всегда готова признать это и сказать вслух.

Ещё я использую технику «стул». Я закрываю кабинет, создаю безопасное пространство и прошу маму представить, что её сын сидит напротив. «Что бы вы хотели на самом деле ему сказать — то, что он не воспримет?»

В этот момент вырывается очень много всего. Самое основное, слёзы, страх. Мама начинает плакать, говорит о том, как ей было тяжело, в каком она была напряжении, о том, что она думала, что не увидит его больше. Важно дать выход этим чувствам.

---

Анна Кычекова, психолог, специалист по работе с семьями военнослужащих.

Приходите поработать на платформу «Секвойя». Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня мы говорим о том, о чём в обычной жизни не принято говорить вслух. Когда боец вернулся, но смотрит сквозь тебя, получил ранение и не знает, кто он теперь. Когда у него случается острая реакция — он то молчит, то его трясет, то он взрывается, не спит, не узнаёт себя. Семья рядом, но достучаться до человека, который вернулся с СВО, невозможно. Это реальность тысяч и тысяч семей.

Я — Анна Кычекова, нейропсихолог, работаю с бойцами в реабилитационном центре «Сила духа» по президентскому гранту. И сегодня я хочу рассказать вам, что на самом деле происходит с ребятами, когда они возвращаются, и как с этим можно жить дальше.

Как я пришла в эту работу?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. И в этот момент я поняла, что я хочу быть рядом с ними и помогать им. Меня это настолько задело за душу — когда с зала все аплодировали, все встали, полный зал народа, международная конференция, и эти люди уходили прямо оттуда на фронт.

А потом появилось предложение участвовать в проекте президентского гранта «Сила духа». Скинули запрос: «Кто хочет». Я согласилась. Очень переживала, справлюсь-не справлюсь, но поняла, что вот эта точка, которая произошла на конференции, она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать, что это место там, где я хочу быть. Я хочу помогать этим бойцам.

Помню первый день, первую группу — четыре человека. Грант целенаправлен на потоки: по два месяца бойцы ходят в реабилитационный центр, идёт психологическая поддержка, поддержка сенсорного терапевта, многих других специалистов.

С чего начинается работа с бойцом?

Первое, что я узнаю у бойца — каким образом у него получено ранение. Огнестрел или минно-взрывное — это достаточно важно, потому что это абсолютно разные психологические истории.

Когда стреляют в человека — это прямая травма убийства. Ты чувствуешь, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. У меня из последнего боец — и мина взрывная, и четыре раза в него стреляли. Когда они эти вещи рассказывают, это очень-очень трогает душу.

Когда его хотели убить именно огнестрельным ранением — тут вопрос в том, насколько в нём этот гнев на противника направлен. Этот гнев он взял с собой в этот мир, он его принёс, и он будет им делиться. А если минно-взрывное — война как будто нормально, это неизбежно, «задело». Психологически это абсолютно разные вещи.

Я обязательно это уточняю, смотрю характер ранения. Для меня важно не просто оказать психологическую поддержку, а помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. Потому что у них очень часто потеря идентичности. Им необходимо адаптироваться к этой жизни.

Почему они не спят и что такое сны?

Им очень часто снятся сны. Они всегда воюют. Во сне они всегда воюют.

У меня был боец, который прошёл две войны. У него было сложное ранение, нет ноги. И неделю без этой ноги он не мог добраться до своих и до госпиталя. Неделю он пробыл в подвале. Когда он рассказывает эти вещи, это прямо берёт за душу. Из-за этого у него произошла бессонница.

В конце терапии он пришёл и сказал: «Анна Алексеевна, у меня был сон». Я говорю: «Какой сон?» Он говорит: «Ко мне пришёл клим». Я говорю: «Какой клим?» Он говорит: «Я не знаю, у нас нет такого в окружении. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой»».

Представляете? На этом его бессонница действительно закончилась.

Работа со снами — это очень важно. Когда я спрашиваю «Снятся сны?» — это выход бессознательного, тех процессов, которые не усваиваются в психике. Важно, чтобы они выходили. Когда бойцу снится сон — это замечательно, потрясающе.

А если сны не снятся?

Это говорит о том, что сработал защитный механизм психики. В порядке человек не всегда может быть.

У меня сейчас боец, он работал в МВД. Он и в морге был, психика подготовлена. Я провожу тестирование: ПТСР, бессонница, панические атаки — три самых важных момента. Он говорит: «Нет, у меня сейчас ничего нет». И когда мы разбирали его историю, поняли, что это благодаря тому, что он работал до этого в МВД. Он говорит: «Я был в морге, я видел разные вещи, моя психика подготовлена». И те, кто идёт туда осознанно, они тоже более-менее подготовлены.

Что делать, когда бойца накрывает паническая атака здесь и сейчас?

Острая стрессовая реакция — когда человека трясёт, он не может говорить, уходит в себя или взрывается. У меня два раза были такие истории прямо в кабинете. Потому что происходит очень глубокая работа. Когда они начинают делиться информацией, задействуется девятнадцатый блок мозга. Как нейропсихолог, я это понимаю. Возвращаясь к воспоминаниям, человек заново всё это проживает — эмоционально, физически, всеми способами.

Когда их начинает трясти — я помню, он прямо кричит и говорит: «Что ты со мной сделала?»

В этот момент важно создать безопасное пространство. Спокойно, я здесь, я рядом. Главное — сделать интонацию чуть тише, чем у него. Прямо намного тише. Заземлить его интонацией, создать безопасное пространство. Если возможно — установить физический контакт, плечо: «Тихо-тихо, я рядом, всё хорошо, успокойся». Говорить уверенным, тихим голосом.

Помогает метод «пять предметов»: «Давай найдём пять предметов в кабинете. Что ты видишь?» Бывает, бойцы обращаются дистанционно, говорят: «Паническая атака началась». Я говорю: «Пять предметов. Пиши». Шкаф, стол, стул — он приходит в норму.

Ещё есть хороший метод — руку на сердце. При давлении на сердце успокаивается нервная система. Тут же слушаешь сердцебиение — в порядке.

Чего категорически нельзя делать в такой момент?

• Нельзя игнорировать их состояние.
• Нельзя критиковать или осуждать («что ты делаешь, как ты себя ведёшь»).
• Нельзя требовать взять себя в руки.
• Нельзя оставлять одного, выбегать из помещения.
• Нельзя давать советы или продолжать терапию («а что тебя тревожит?» — так не работает).

Важно стабилизировать, поддержать, успокоить, дать возможность заземлиться.

Почему боец один, даже когда он дома?

Когда боец вернулся физически — он дома. Но внутри он всё ещё там. Он говорит мало, реагирует не так, смотрит сквозь тебя. Семья вроде бы рядом, но он один.

У меня был сложный боец с сопротивлением. Молодой парень, нога была на месте, но не функционировала. До ранения он весил 120 кг, метр девяносто роста, был красивый. А стал метр восемьдесят.

У него было чувство вины. Первое, с чем я начинаю работать — это чувство вины. Чувство вины за то, что остался жив. «Как я вернулся? Почему я вернулся, а эти 16 лет? Как так?» Это те вопросы, которые они задают.

Они теряют идентичность. Он говорит: «Я даже пакет не могу поднять». Он молодой, ему необходимо создавать семью, продолжение рода. И он понимает, что этого сейчас нет.

И самое страшное — его семья не поддерживала. Ни мама, ни отец, ни сестра, никто. «Ты вот зачем туда пошёл, зачем туда сходил».

Вот тут важно создать безопасное пространство, произнести те слова, о которых я говорила, найти контакт с телом. Рука на сердце — почувствовать это тело. Работаем с когнитивными искажениями через КПТ: «А действительно ли это так? А какие у тебя есть факты? Какое подтверждение тому, что ты говоришь?»

Потом учимся техникам взаимопомощи. И обязательно вовлекать семью в процесс восстановления. Но прежде всего самому бойцу нужна опора, где он должен вспомнить, что он — герой.

Упражнение, которое очень помогает в острой фазе стресса

У меня есть одно хорошее упражнение. Я использую его и для бойцов, и для приграничных районов. В течение пяти минут нужно говорить о себе хорошие вещи.

Казалось бы, пять минут. Всего лишь пять минут. Но это кажется вечностью, когда ты говоришь сам о себе.

Я беру бойца и говорю: «Какие у тебя есть преимущества? Что ты умеешь? В чём ты классный?»

И вот пять минут, а он думает — «когда же уже время?» Прошла только минута, а ему кажется, что прошло пять. Здесь работа идёт с подсознанием. Первое — что наложилось от общества. Второе — что наложилось от родственников или он сам додумал. И третье — работа с подсознанием, то, что есть на самом деле.

И с женщинами это ярко видно, и с бойцами. Казалось бы, простое упражнение — пятиминутное. Но они уходят, и прямо видно блеск в глазах. Они вспоминают, кто они, какие они.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, пишите в комментариях. Есть ли в вашей жизни такой человек: муж, сын, брат, отец? Как он себя чувствует? Что с ним происходит? Что вы рядом с ним чувствуете? Это самое важное.

Я рядом. Мы рядом. И помните: пять минут в день, чтобы вспомнить, какой ты классный, — это может изменить всё.

---

Приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Мне часто задают вопрос: «Анна, как ты всё это домой не несёшь?» И это действительно ключевой вопрос для любого психолога, особенно когда работаешь с тяжёлыми случаями, с горем, с потерей, с войной. Сегодня я хочу поделиться своим опытом и инструментами, которые помогают мне сохранять себя и при этом эффективно помогать другим.

История, которая меня отрезвила

У меня есть своя практика, но я работаю не только с обычными людьми — я работаю в том числе и с психологами. И недавно у меня была очень показательная история. Ко мне приехали девчонки из Курска. Наверное, самые ярые поклонники волонтёрства, какие я встречала. Но приехали они не с пустыми руками, а с конкретным запросом: «Помогите. Мы уже в долгах. Мы забыли, что мы женщины».

Они продали свои машины, купили УАЗик, чтобы возить еду за ленточку. И вот они сидели напротив меня, прилетев буквально на два дня. Им нужна была помощь здесь и сейчас. И в этот момент я 100% поняла: я не хочу так. Чтобы были долги. Чтобы разбирать историю, где 25% себе, а 200% — это помощь другим в волонтёрстве, в каком-то спасательстве.

Это был для меня важный подсвечивающий момент.

Треугольник Карпмана и роль спасателя

Я очень хорошо изучила треугольник Карпмана. Для психолога это просто критически важно. Я тренировалась и отслеживала состояние, где я оказываюсь в роли спасателя. Потому что все психологи по своей сути склонны быть в этой роли.

Но здесь важно знать границу. Когда ты работаешь с такими категориями населения и с такими проблемами, как у моих клиентов, тебе нужно работать через самоконтроль. Потому что при спасательстве ты теряешь свою профессиональную роль. Ты не можешь уже помочь человеку по-настоящему.

И знаете, мои клиенты — они самые замечательные, потому что они помогают мне вспомнить об этом. Эти девушки, которые приехали и говорили о том, что у них всё плохо, что они потеряли себя — они как зеркало. Я точно знаю, что я так не хочу.

Когда ты заходишь в роль спасателя как психолог, ты уже не психолог. Ты становишься для клиента просто таким же человеком, и ты не можешь оказать достаточное количество помощи. И это очень-очень-очень важно.

Как я заземляюсь: телесные практики

Что мне помогает возвращаться в себя? Я проходила телесную терапию специально для того, чтобы уметь заземляться.

Например, когда у тебя боец сопротивления, он вот так вот на стол накладывает и говорит: «Да как меня всё это надоело!» И ты сидишь напротив. Тебе нужно заземлиться, нужно понимать, что ты с этим справляешься. Я постукиваю ногами по полу. Это важно. Кладу руки на стол, чувствую кресло, на котором сижу, стул. И продолжаю работу дальше.

Контракт с самим собой

Благодаря диплому MBA у меня есть возможность планировать свои рабочие дни, часы и чётко соблюдать график работы. Ни в коем случае не заходить в спасательство.

Но самый важный инструмент — это контракт. Контракт должен быть у каждого психолога. Внутренний контракт с самим собой. Я говорю себе: «Вот здесь я не буду полтора часа работать, если сессия заложена в час. Вот здесь я не буду отвечать в своё свободное личное время». Потому что если я не буду соблюдать эти границы — я потом не смогу помочь. Это критически важно.

Как я выдерживаю по 12 часов терапии

Вы знаете, я могу проводить по 12 часов терапии в госпитале. И меня часто спрашивают: «Как ты восстанавливаешься?»

Во-первых, я не играю в спасателя. У меня нет такого, что я провалилась в ситуацию. Я понимаю: моя задача — помочь. И многие психологи перекручивают, переваривают, носят это в себе. У меня такого нет. Я закрыла одного клиента — следующий. Моя задача — помочь как можно большему количеству людей.

Вчера у меня боец проходил тестирование на 120 вопросов. Время закончилось — всё, я закрыла, я забыла. Следующий, следующий. Моя задача — помогать большому количеству людей, научить их самопомощи, справляться. Чем больше людей я этому научу, тем больше это передастся дальше. Кто-то кому-то поможет, и тогда самому комфортно находиться в этом обществе.

Мои инструменты восстановления

1. Йога. Я занимаюсь обязательно раз в неделю, но это особенная йога — трёхчасовая, с часом медитации, с погружением в себя, с возвратом к своему телу.
2. Дыхательные упражнения. Я очень часто использую их для заземления.
3. Чёткие границы во времени. Если у меня стоит план на 10 часов работы, я иногда могу по 12 часов, но у меня есть предел.
4. Благодарность себе. Я вышла после сессии — я себя поблагодарила. Мы очень часто в мире видим какие-то серые моменты, а внутренняя поддержка — это то, чего нам всем не хватает. Я говорю себе: «Ну, я молодец, здесь помогла, здесь помогла, вот здесь справился клиент сам, вот здесь клиент улыбнулся, вот здесь у него произошла трансформация — как классно, как шикарно!»
5. Чёткий внутренний контракт, который у меня есть и в письменном виде. Если мне клиент звонит в выходной день или в моё личное время, я говорю: «Простите, пожалуйста, у меня личное время. Давайте я помогу вам с радостью, но в другое время». Это чёткие границы, потому что я хочу помочь большему количеству людей и для этого я должна сохранять себя.

Главное, что я поняла

Помогать другим — это не про бесконечное самопожертвование. Это про баланс. Про умение сказать «стоп». Про умение заземляться и возвращать себя в своё тело. Про контракт с самим собой, который ты не нарушаешь ни при каких обстоятельствах.

Потому что если ты сгоришь — ты никому не сможешь помочь. А если ты сохраняешь себя — ты можешь помочь десяткам, сотням людей. И в этом для меня смысл моей работы.

---

Если вы чувствуете, что застряли в Треугольнике Карпмана по самую макушку и не тонете в океане спасательства — приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.