Метка: здоровье

Татьяна Киселёва, психолог платформы «Секвойя», — о теме, которую она называет своей любимой, потому что прошла её на собственной шкуре.

Тревожников я люблю всей душой — потому что сама была там.

И, к сожалению, тревога — бич нашего времени. Всё больше людей обращаются именно с ней.

Формы бывают разные: от отдельных панических атак до серьёзных тревожных расстройств.

Тревога не появляется из ниоткуда

Она всегда откуда-то берётся.

Если человек живёт не своей жизнью. Если он оправдывает ожидания папы и мамы.

Если он находится в затяжном внутреннем конфликте: развестись или потерпеть, уйти или остаться.

Когда мы делаем не то, что хотим, мы находимся в постоянном напряжении. Мы как будто на войне.

А когда мы на войне, работает физиология: адреналин, адреналин, адреналин.

И рано или поздно этому напряжению нужно куда-то выйти.

Как это выглядит на практике

Женщина стоит на кухне и жарит котлеты. Фоном работает телевизор, и она вдруг слышит, что у кого-то отказало сердце.

А в это время в её жизни происходит непростая история — она который месяц решает, разводиться или оставаться.

И психика быстро всё это замешивает в одну кучку.

Напряжение выходит вместе с адреналином — как чайник, которому нужно чуть приоткрыть крышечку.

Крышечка открывается, а она в этот момент слышит про сердце. И реагирует: всё, сердце, куда бежать?

Вот это и есть классическая паническая атака. Ты что-то в себе услышал, испугался — и тебе надо срочно куда-то ломиться.

Что это на самом деле

Паническая атака — это не бабка с косой, которая приходит и уходит.

Это ваш собственный испуг. Напряжение плюс испуг.

И третья составляющая — желание куда-то бежать. Испугался — и надо срочно вызывать скорую или бежать.

Мне помогало вот что. Я чувствую, что она пошла — прямо чувствую, как она поднимается. И я просто говорю себе: Таня, хватит себя пугать. Сколько ты будешь себя пугать?

Потому что адреналин поднимается до какого-то предела, но не может подниматься вечно. Рано или поздно организм его погасит.

Паническая атака не длится час, два, три и вечность. Она проходит волной. И если я никуда не буду ломиться, а просто встану и скажу себе эту фразу, она уйдёт.

Про дыхание

Известные техники работают: квадратное дыхание, найти пять предметов, пять цветов.

Но я встречала людей, у которых квадратное дыхание не идёт. Тогда я предлагаю другое.

Не квадратом, а короткий вдох и хороший длинный выдох в живот — так, чтобы живот округлился.

Мне это очень помогало. Потому что в животе начинаются все наши нервные окончания. И когда мы дышим именно в живот, мозг получает сигнал, что там всё спокойно.

Приём, который я использую

Я предлагаю человеку пари: сними свою паническую атаку на видеокамеру. Если пришлёшь мне это видео — я дам тебе тысячу рублей.

Ни разу никто мне такого видео не прислал.

Потому что как только мы ставим телефон, мы её обесцениваем. И заснять её не получается.

Или второй вариант: вот ты сейчас расслаблен — вызови паническую атаку прямо сейчас и покажи мне. Тысячу рублей дам.

Ни у кого ни разу не получалось.

Это очень наглядно показывает человеку, что состояние управляемо и что он не беспомощен перед ним.

Когда это переходит в расстройство

Если с паническими атаками не работать, они часто переходят в тревожные расстройства. И вот тут формы уже разные.

Ипохондрия — когда мы постоянно ищем в себе заболевания. Если совсем коротко, за этим часто стоит позиция вечного ребёнка: полечите меня, дайте волшебную таблетку, я на всё согласен, только делать ничего не буду.

Страх заболеть тяжёлой болезнью. Часто встречается у тех, у кого в семье кто-то серьёзно болел: человек впечатлился и взял эту историю на себя.

Агорафобия — когда страшно выходить из дома. Через это я прошла сама.

И общее у всех этих историй одно: за ними стоит человек, который не живёт свою жизнь.

Я лучше буду решать вот этот свой страх, чем решать свою жизнь.

Поэтому: переключите фокус внимания. Порешайте свою жизнь. И тогда страх уйдёт сам — его не придётся отдельно решать.

И честно про границы

Всё, что я описала, работает с тревогой и паникой.

Но если состояние тяжёлое и не выравнивается, если человек не может функционировать — нужен врач. Здесь психология идёт рядом с медицинской помощью, а не вместо неё.

И если речь заходит о мыслях причинить себе вред — это не ко мне. Это прямая дорога к психиатру, и откладывать нельзя.

---

Если вас накрывает — вы себя пугаете сами. И именно поэтому с этим можно справиться.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Татьяна Киселёва — или индивидуальный номер ID 45.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Психолог, психосоматолог, онкопсихолог платформы «Секвойя». В психологию пришла через собственный букет заболеваний и вышла из него сама.

В психологию я пришла именно через свою боль. Через свои болячки, через свой букет заболеваний.

Хотя психологом я хотела быть ещё со школьной скамьи. Мама — учительница, папа — инженер, семья интеллигентная. Я отучилась в педагогическом, отнесла документы дальше — но девяностые не дали доучиться, пришлось идти зарабатывать.

Казалось бы, на этом история и закончилась. Но психология догнала меня чудесным образом, когда мне было уже около сорока.

Остров, на котором всё началось

Я жила на острове Фукок во Вьетнаме. Далеко от дома, где по-русски никто не говорит. Аптеки вроде есть, но считай, что для меня их нет — там не знают, что мне продавать. Врачей нет. Психиатра нет.

И тут меня накрывает сильнейшее тревожное расстройство. Начинается с панических атак: раз паническая атака, два, три. С каждым разом активнее и страшнее.

Я не понимаю, что происходит и как с этим быть. Пойти бы к врачу — некуда. Пойти бы к психиатру — некуда.

Я закрылась в своём бунгало в чужой стране. Я боялась выходить из дома. Это называется агорафобия — тогда я об этом ещё не знала.

Мой мир сузился до четырёх стен. Дом непонятно где, как отсюда выбираться — тоже непонятно. Полный трындец, если честно.

Ещё совсем недавно я говорила про эту историю со слезами. Сейчас мне уже смешно её вспоминать.

Как я нашла свою таблетку

Я поняла: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Единственный доступный инструмент — интернет. И я начала рыть.

И совершенно случайно наткнулась на тренера школы, который преподавал психосоматику. И увидела: вот оно. Это моя таблетка.

Причём не всеми любимая Луиза Хей с её «полюби себя и прими себя». А современная психосоматика — доктор Хамер с его германской новой медициной. Там не про принятие, а про прямую логику: связь между мозгом, телом и психикой.

А когда я начала во всё это входить, поняла ещё и другое: этим ведь можно заниматься. Та мечта из юности вдруг оказалась прямо передо мной: бери меня, я твоя.

Я недолго думая взяла кредит на обучение. Кредит — вообще не про меня, но тут я решилась.

Уже за месяц мои болячки начали отваливаться, а тревожное расстройство постепенно проходить — потому что я начала разбираться в тонкостях того, как это устроено.

Параллельно я ходила в личную терапию к своему тренеру. И параллельно уже брала людей в работу — я быстро схватила, как это работает.

Через три месяца у меня был первый диплом, закрытый кредит, и я вышла на море. Из тревожного расстройства я выбралась не быстро — понадобилось три месяца.

Мой букет и как он отвалился

Помимо тревожного расстройства у меня был целый набор. И выход из каждого диагноза я проходила на собственной шкуре. Поэтому когда ко мне приходит человек с таким же запросом, я знаю не по учебнику: какая причина, какой орган затронут и как из этого выбираться.

Ревматоидный артрит. Когда я улетала во Вьетнам, наши врачи сказали: дамочка, инвалидная коляска на пенсии, это не лечится, таблетки и гормоны.

А ревматоидный артрит — это про людей, которые себя обесценивают. И я себя действительно не принимала категорически: детство с авторитарной мамой наложило отпечаток.

Я научилась себя принимать. Начала себя хвалить. Моей фразой стало: яичницу сожгла — хорошо, что дом не сгорел. И когда я в это поверила и стала так жить, он отступил. По возвращении в Москву я ради интереса сдала анализы — как будто ничего и не было.

Вечный бронхит. Поменяла нелюбимую работу в офисе на любимую — и бронхита как будто не было.

Щитовидка, гипертиреоз. Это вечная спешка. Куда-то спешу, сама не знаю зачем, но мне надо успеть. Там есть и более глубокие конфликты, но я по верхам. И я просто стала себя останавливать: Таня, куда спешим? Мир на месте, солнце светит, всё в порядке. Мир не рухнул? Не рухнул. Можешь не спешить? Не спешим. По прилёту сдала анализы — всё в норме, диагноз снят.

Акне. Это про «ты что, не видишь, что я не Анджелина Джоли?». Я какая-то не такая, я недостаточно красивая — и каждый раз на это возникает новый прыщик. Я признала: ну да, я не Анджелина Джоли, я Таня Киселёва, я вот такая. И лицо с тех пор чистенькое.

Гастриты. Моя вечная тема: не остренькое, не солёненькое. Это про то, где я глотаю и глотаю, свои плохие эмоции высказать не могу, всё терплю и молчу — лишь бы быть хорошей, удобной девочкой.

Как только я стала свободна говорить «идите нафиг», желудочно-кишечный тракт пришёл в норму.

Что мне дало и чего лишило первое образование

Начну с того, от чего пришлось избавляться.

Педагог — фигура авторитетная: я знаю, как правильно, и я вас научу. В работе психолога это очень мешало.

Потому что я не знаю, как правильно для вас. Я вас ничему не учу.

Я просто слушаю и показываю то, чего вы не видите. Мы все разные, мы все мыслим по-разному. Нет ни плохо, ни хорошо.

Я могу только подсветить. Показать, где вы себе врёте и где вы себя не слышите.

Тренер или преподаватель из меня сейчас не получился бы — учить я разучилась.

А помогает мне то, что сохранился детский азарт. Интерес к процессу, к новым знаниям, к человеку.

Каждая история мне невероятно интересна. Они вроде все похожи — и все разные. Человек вообще очень интересная штука.

Мой инструментарий

Я вечный студент. Все десять лет практики учусь постоянно. Как только чувствую, что становится тесновато, — иду учиться дальше.

Психосоматика — база, с которой я начала и на которой стою.

Метафорические ассоциативные карты. Это не эзотерика, как многие думают.

Эриксоновский гипноз — лёгкий транс, где человек полностью в сознании.

ДПДГ — метод переработки движением глаз.

Регрессия. Когнитивно-поведенческая терапия, когда нужна механика и домашние задания.

И сказкотерапия — методика, которую я собрала сама и использую уже десять лет.

Классическую системную психологию я тоже получала. Но мне там стало неинтересно: я как-то сходила к обычному психологу и целый час просто разговаривала сама с собой. В ответ получила «до встречи на следующей сессии». Разговаривать в один конец — не очень классно.

Какой я психолог

Скажу честно: я жестковатый психолог. Люблю поржать, но и пожёстче люблю — так быстрее доходит. Провокация и жёсткость работают быстрее.

При этом я всегда на стороне того, кто пришёл. Если это ребёнок — я адвокат ребёнка.

И у меня нет ощущения, что я выгораю. Мне слово «выгореть» как-то неизвестно.

Когда чувствую, что становится неинтересно — иду учиться. Новый инструментарий, новые знания, новые запросы.

И я заметила закономерность: только изучила какую-то тему — сразу на эту тему приходит клиент. Только закрыла свою — приходит клиент. Поэтому чем больше учусь, тем интереснее случаи.

Чем сложнее, тем интереснее. Иногда беру людей без оплаты — просто потому, что мне самой интересно разобраться.

Почему я пою после сессий

Сессия для меня — целый процесс. Когда включается камера, у меня ощущение, что я выхожу на лёд в новых белых коньках, которые ещё пахнут кожей.

Мы здороваемся, выясняем, с чем пришли. Первые три минуты — мы идём навстречу друг другу: а кто ты, а кто я, а что ты можешь.

И вот тут я отталкиваюсь коньком — и мы полетели.

Разгоняемся, взлетаем на эмоциях, опускаемся. Где-то я его в танце держу, где-то он плачет, где-то мы идём в работу. И весь этот час — целый танец, у меня сердце трепещет.

А под конец какой-то тройной тулуп: мы приземлились, и человек улыбается. Он розовеет и теплеет. Потому что приходят-то они трусишками, у них мандраж, они заикаются.

И тут я понимаю: мы на одной волне. Мы этот танец станцевали вместе.

Я ещё немного посижу, прогоню всё мысленно и думаю: ну доктор Хамер, ну человечище, как же ты всё это смог.

И вот тут я прямо пою: великий Хамер, молодец! И выхожу из кабинета.

---

Раз вы всё ещё терпите — значит, не так уж и плохо. Вопрос только в том, сколько ещё вы готовы ждать.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Татьяна Киселёва — или индивидуальный номер ID 45.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Екатерина Черникова, бизнес-психолог платформы «Секвойя», — о том, почему работа с телом для руководителя первична.

Предприниматель живёт в режиме хронической мобилизации. Решения принимаются быстро, цена ошибки высока, ответственность идёт за людей, за зарплаты, за семьи сотрудников.

И нагрузка на психику здесь очень высокая. Со всеми известными последствиями для здоровья.

Главное правило

Для руководителя бизнеса категорически, просто хронически важно постоянное расслабление.

Любой физический процесс — это либо сжатие, либо расслабление. И они должны чередоваться.

Если вы в состоянии постоянно сжатой пружины — выделите себе время на то, чтобы разжиматься.

И вот главный аргумент: мозг может принимать правильные решения только из расслабленного состояния.

Когда ты в стрессе — ты делаешь ошибки. А для предпринимателя цена ошибки сейчас очень высока.

Именно поэтому я вижу, как много людей в бизнесе идут в медитативные практики и ездят на ретриты. Они знакомы с этим и знают, как это работает.

Что даёт ресурс

Любимое дело и любимое занятие — то, которое можно найти в разделе хобби.

Время с действительно любящими людьми: с семьёй, с детьми.

Для многих в бизнесе — адреналиновые виды спорта.

И вообще любые физические нагрузки. Потому что любая эмоциональная нагрузка проводится через тело. И если тело не в ресурсе, мы никуда не выходим.

Почему работа с телом первична

Многие сейчас запрашивают больший масштаб, большую проявленность, большие объёмы.

А масштаб — это большое видение и гибкость в принятии решений. Значит, нужны практики на гибкость.

И телу обязательно нужна выносливость. Тело на физическом уровне должно знать: если что, я справлюсь.

Чем больше объём ресурса, который вы проводите через себя — материального, психического, — тем больше должна быть выносливость тела.

Поэтому: зарядка, спортзал, ходьба. Даже просто ходьба, просто шаги.

Я сама делаю не меньше десяти тысяч шагов в день, а часто и больше. Это сто процентов.

Про злость и голени

Практический лайфхак, который работает всегда.

Гормоны стресса накапливаются в теле, и вывести их проще всего через нагрузку на ноги.

Если вы злитесь — походите, побегайте, поприседайте, попрыгайте. Активное движение выводит эту злость сразу же.

Я проводила такой эксперимент в школе. Сидит ребёнок за дверями класса, урок идёт. Спрашиваю, что случилось. Отвечает: меня все бесят, в школу больше не пойду.

Я говорю: пошли ко мне в кабинет, будешь минуту прыгать.

Попрыгала — и всё нормально. Пошла в класс. И уже забыла, на кого злилась.

Это же можно показать и своим детям — как грамотно вывести злость.

Гибкость мышления и деньги

У меня был разговор с клиентом на тему, почему сейчас бедные беднеют быстрее, а богатые богатеют быстрее.

Его вывод: из-за гибкости мышления.

Когда мышление негибкое, человек сидит в одной парадигме. А время сейчас турбулентное. И он уходит всё дальше — потому что нет видения, не хватает кругозора, страшно.

А предприниматели с гибким мышлением, которые при этом следят за телом, продолжают расти. Потому что они видят возможности. Мир меняется, а они видят, где эти возможности появляются.

Сам он, кстати, занимается триатлоном. Говорит: мне не надоедает, потому что виды деятельности там постоянно меняются.

Гибкость тела и гибкость мышления — вещи связанные.

Про опоры

Сейчас мы все в состоянии глобальной невесомости. Мы вообще не знаем, где опоры.

И если нет опоры внутри себя, нет опоры на собственное тело — рушится всё. Бизнес, деньги, отношения, здоровье.

При любой скорости работает простое правило: чем выше скорость, тем устойчивее должна быть машина. И тем важнее проверить руль.

А единственный способ управлять ситуацией — опереться на себя.

Как эту опору строить? Через фиксацию собственного опыта: я в этой ситуации справился, и вот здесь справился — значит, и здесь смогу. Прямо выписывать. Мозг это фиксирует.

Через тело: я знаю, что моё тело может пробежать, может выдержать.

Через понимание того, что твои предки справлялись со своим — значит, эта сила есть и в тебе.

---

Если вы годами живёте сжатой пружиной — начните не со стратегии, а с тела.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Екатерина Черникова — или индивидуальный номер ID 50.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Как подготовиться к беременности, родить и не сломаться: кейсы из практики психолога Ольги Востоковой

Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специалист по психосоматике. В своей практике я работаю с самыми разными запросами, но одним из самых важных и трепетных для меня направлений является перинатальная психология. Это целая вселенная, которая включает в себя подготовку к зачатию, сам период беременности, роды и послеродовое восстановление. Это путь, который преображает женщину и мужчину, и очень важно, чтобы он был осознанным и безопасным.

Сегодня я хочу поговорить о том, что волнует большинство будущих родителей. Как справиться со страхами, что делать, если беременность долго не наступает, и как пережить этот удивительный, но непростой период, сохранив себя и отношения в паре.

Бесплодие неясного генеза: когда тело говорит «нет»

Один из самых частых и сложных запросов в моей практике — это невозможность зачать ребенка при отсутствии медицинских диагнозов. Врачи разводят руками, говорят «бесплодие неясного генеза», а женщина чувствует себя в тупике. Но с точки зрения психосоматики, здесь почти всегда есть причина.

За этим диагнозом может стоять огромное количество различных историй. Самое главное, что я всегда выясняю со своей клиенткой — это уровень безопасности в отношениях с партнером. На биологическом уровне женщина не сможет зачать, если она не чувствует себя в безопасности рядом с мужчиной. Это древний, животный инстинкт: «Если мне небезопасно, то зачем мне воспроизводить потомство?»

Также очень часто встречается гиперконтроль. Женщина пытается все просчитать: дни овуляции, позы, лунные циклы, диеты. И, как ни парадоксально, именно в этот момент ничего не получается. Расскажу кейс из моей практики: ко мне пришла клиентка с запросом на беременность. Мы начали работать, и я предложила ей представить свою «контролирующую» часть, которая сидит у нее в голове и диктует, как все должно быть. Мы «отправили» этого внутреннего контролера в отпуск на Мальдивы. Это мощная визуальная техника, которая дает разрешение отпустить ситуацию. И, кстати, такие техники действительно работают. Позже я поняла, что и сама была такой «контролирующей» мамой. Как только я сняла свои жесткие условия о том, как должны проходить роды, Вселенная показала мне, что с этим тоже можно справиться. Самое главное — здоровые мама и малыш.

Среди других причин бесплодия — глубинные родовые сценарии, когда быть матерью «опасно», или установки, полученные от старшего поколения.

Подготовка к беременности и родам: почему я обязательный специалист

Я часто говорю, что беременность — это не только вынашивание ребенка, но и вынашивание женщины мужчиной. Это очень важный период, когда женщина максимально уязвима, ее гормональный фон меняется, и ей нужна поддержка.

Ко мне нередко приходят пары, где мужчина чувствует себя отвергнутым и ненужным. Вся энергия и внимание женщины теперь принадлежит ребенку, и мужчина, не понимая, как справиться с этим, может искать поддержку на стороне. Это одна из главных причин кризисов в отношениях после рождения ребенка.

К сожалению, наше общество часто не готовит женщину к реальности материнства. Многие мои клиентки признавались, что не знали даже, как устроены их половые органы, не говоря уже о том, как именно будет проходить процесс родов. Это огромный пробел. Незнание рождает страх. Я мечтаю, чтобы в системе ОМС появились обязательные сессии с психологом для беременных, как для мамы, так и для папы. Всего 2–3 встречи могут подготовить вас к колоссальным переменам в жизни, научить взаимодействовать с партнером в новой роли и помочь не провалиться в послеродовую депрессию.

Послеродовая депрессия: как не остаться одной наедине со страхом

Расскажу кейс из моей практики

Я сама пережила это состояние. Когда родился мой ребенок, а это было экстренное кесарево сечение, я рыдала и говорила: «С чем вы меня поздравляете? Я же не родила!». Я поставила себе жесткие условия: только естественные роды, без анестезии, и когда они пошли не по плану, я почувствовала себя «неженщиной».

Послеродовая депрессия — это не просто усталость. Это состояние, когда женщина остается с ребенком один на один, хотя биологически она к этому не готова. Раньше в деревнях женщины помогали друг другу, в родах участвовала вся семья. Сейчас мама часто оказывается изолированной.

Как распознать?

При любом дискомфорте — если вы перестали следить за собой, у вас нет сил на самые простые бытовые вещи, вы чувствуете пустоту и раздражение — не молчите. Самая главная техника, которую я даю всем мамам: «Сначала маску на себя, потом на ребенка». Если вы потеряете сознание (в переносном смысле), кто позаботится о вашем малыше? Вы должны обеспечить кислород себе, чтобы у вас были силы заботиться о нем. Стыдиться здесь нечего, это нормальная реакция психики на нечеловеческую нагрузку. Обращайтесь к специалистам, ищите сообщества, не оставайтесь в вакууме.

Путь от перинатальной матрицы к осознанной жизни

Знаете ли вы, что наша жизнь сегодня — это отражение того, как мы появились на свет? Я всегда начинаю работу с новым клиентом с вопроса: «Как прошли ваши роды?». На основе исследований Станислава Грофа, я выделяю 4 ключевые матрицы:

1. Матрица беременности — формирует наше базовое доверие к миру. Если мама была спокойна и счастлива, мир кажется безопасным. Если в животике было тревожно — мы выходим в жизнь с установкой «мир опасен, я не в порядке».
2. Матрица схваток (начала родов) — это период, когда мир рушится. Здесь закладывается наша способность принимать решения. «Торопыжки» часто сначала делают, потом думают. Дети, которые долго «сидят» на старте, склонны к долгим раздумьям и сомнениям. Это мой личный опыт: мой сын родился с задержкой, и я вижу, как он принимает решения — он думает, передумывает, снова думает.
3. Матрица потуг (прохождения родовых путей) — это первый опыт преодоления трудностей. Формируется целеустремленность. При кесаревом сечении эти этапы пропускаются.
4. Матрица первого часа после родов — формирует мотивацию. Если ребенка приложили к груди, он получил «приз» за свои усилия. Если забрали, у него может возникнуть вопрос: «Я все это прошел, и что в итоге?».

Знание этих матриц дает нам ключ к изменению привычных сценариев. Когда мы осознаем, откуда «растут ноги» у наших страхов, неумения добиваться целей или гиперконтроля, мы можем это изменить. В работе с клиентами я часто использую эту теорию, чтобы помочь им перепрожить старый опыт и стать хозяевами своей жизни.

Практика принятия себя: полюбить изменения

Многие женщины боятся, что после родов тело изменится безвозвратно. Я хочу вас успокоить: это не аксиома. Я, например, кормила грудью больше года, и моя грудь не изменилась. Все дело в подготовке и уходе. Но что делать, если изменения уже произошли, и вы не можете принять шрамы, растяжки, лишний вес?

Здесь я всегда привожу пример своей подруги. У нее было много растяжек на животе после родов. Она сказала мне фразу, которая перевернула мое сознание: «Я смотрю на эти растяжки и люблю их, потому что они подарили мне моего сына». И это правда. Я тоже сначала тяжело принимала свой шрам от кесарева, чувствовала себя «недо-женщиной». Но я поняла, что это путь, которым мой ребенок пришел в этот мир. Это его выбор. Отказаться от этого опыта — значит отказаться от него самого. Поэтому, вместо того чтобы винить себя, посмотрите на свои изменения как на напоминание о чуде, которое с вами произошло.

Перинатальный период — это мощнейший трансформационный этап. Он ломает нас, перестраивает и собирает заново. И если вы чувствуете, что не справляетесь, помните: обращаться за помощью — это признак силы, а не слабости. Это путь к тому, чтобы быть счастливой мамой и счастливой женщиной.

Если вы нашли в этой статье отклик или хотите поделиться своей историей, пишите. Я всегда рада быть вашим проводником в мире осознанного родительства.

Как зоопсихосоматика помогает исцелить и хозяина, и животное: кейсы из практики психолога Ольги Востоковой

Здравствуйте, дорогие читатели. Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специалист по зоопсихосоматике. Сегодня я хочу поговорить на тему, которая до сих пор вызывает много споров, но при этом спасает жизни — и человеческие, и звериные.

Когда болеет наш питомец, мы привыкли бежать к ветеринару. Это правильно и логично. Но что, если я скажу, что корень многих болезней кошек и собак лежит не в плохом корме или инфекции, а в нашем собственном эмоциональном состоянии? Наши домашние любимцы — это не просто животные. Это наши зеркала, наши «канарейки в шахте», которые первыми сигнализируют о том, что в семейной системе что-то пошло не так.

Я пришла к этому направлению не сразу. Изучая классическую психосоматику человека, я заметила нестыковку: у меня в жизни был тяжелый период, но мои болезни «куда-то делись». Зато моя собака болела всем, чем только можно. Она прожила долгую жизнь, но я потратила на ее лечение целое состояние. Только спустя годы, когда я развелась с мужем и съехала от него, собака чудесным образом выздоровела и перестала нуждаться в тяжелых препаратах. Именно тогда я поняла — она всю жизнь «отрабатывала» мои проблемы. Этот личный опыт стал отправной точкой моего глубокого изучения зоопсихосоматики.

Как мы связаны с питомцами?

Связь между нами и питомцами очень похожа на связь матери и ребенка. Мы — единая энергетическая система. Животное живет в нашем поле 24/7. У них нет такого мощного «фильтра», как у людей, они не умеют подавлять эмоции или делать вид, что всё хорошо. Поэтому именно питомцы чаще всего «берут на себя» наши подавленные чувства: страх, тревогу, агрессию, неуверенность.

В своей работе я опираюсь на исследования в области новой германской медицины и даже на эксперименты Дурова и Бехтерева, которые доказали, что животные способны воспринимать мысленные послания. Мы передаем им не только слова, но и образы, и чувства. И если хозяин говорит «я спокоен», а сам дрожит от тревоги, питомец считает именно дрожь. Отсюда — болезни.

О чем говорят симптомы у питомцев: Кейсы из практики

Принято думать, что проблемы у животных начинаются «на ровном месте». Однако, если присмотреться, за каждым симптомом стоит история. Расскажу несколько примеров из моей практики, где мы работали не с животным, а с тем, что его окружает.

Кейс из моей практики — как поездка на Мальдивы едва не убила кота

Ко мне пришли с острой почечной недостаточностью у кота. Ветеринары разводили руками и рекомендовали усыпление. Кот был любимцем всей семьи, центром вселенной.

Начали разбираться. Оказалось, что семья впервые в жизни решила уехать в отпуск на Мальдивы, оставив кота. Хозяйка (мой клиент) не могла себе найти места от переживаний. Физически она улетела, но мысленно все 10 дней была с котом, безумно волнуясь, как он там. Кот считал ее состояние. Для него это стало шоком: мир, в котором он был королем, рухнул.

Мы с хозяйкой провели сессию. Через технику образного восприятия я помогла ей отправить коту четкое мысленное послание: «Мы уезжаем, но мы вернемся. Ты в безопасности, мы тебя не бросаем». Мы «закрыли» триггеры неожиданности, драматичности и изолированности (три компонента запуска психосоматики по Хаммеру). Прошло меньше недели. Хозяйка снова принесла кота на анализы. Врачи были в шоке. Показатели пришли в норму. Кот жив и здоров до сих пор.

Еще один кейс про аллергию на любимую кошку

Ко мне пришла молодая девушка, у которой началась сильнейшая аллергия на кошку. Она как раз переехала к парню, у которого жил пушистый питомец.

Мы погрузились в историю. Оказалось, что в детстве у ее мамы была точно такая же кошка. Пока дочка была маленькая, мама постоянно боролась с животным, которое пыталось залезть в детскую кроватку. У женщины той эпохи была установка: «Кошка в кроватке ребенка — это опасно, грязно, ужасно». Она постоянно прогоняла кошку и испытывала к ней отвращение.

Сама мама аллергией не заболела. Но у дочери отложилась эта программа: «Кошка — это что-то противное и опасное». Расскажу кейс из моей практики: Мы провели работу. С одной стороны, я помогла самой девушке сменить образ кошки. А с другой — мы «вернули» этой негативное чувство ее маме, попросив ее мысленно принять, что тот старый кот, возможно, просто хотел понянчиться с ребенком. Мы перевели ситуацию в шутку. В итоге аллергия сошла на нет. Девушка до сих пор живет с этим парнем и его котом и даже выходит за него замуж.

В практике была еще история про нечистоплотность собаки как отражение обиды хозяйки

Семья с маленьким ребенком. Собака, которая раньше была «мальчиком мужа» и всюду ездила с ним, оказалась на вторых ролях. Муж стал пропадать на работе, а выгуливали собаку только по нужде, быстренько. В ответ собака стала стабильно гадить в центр белого ковра в детской.

Мы думали, что это обида собаки на то, что ее меньше берут. Но, присмотревшись, мы нашли настоящую причину. Это была обида жены на мужа, который слишком много времени проводит на работе и мало уделяет внимания семье.

Мы поработали с женой: «Твой муж ходит на работу, чтобы обеспечивать вас. Если он перестанет работать, что вы будете есть?» Как только женщина осознала и приняла это, ее внутреннее напряжение ушло. И собака, которая транслировала обиду своей хозяйки, тут же перестала портить ковер.

Почему животные стали болеть «человеческими» болезнями?

Этот вопрос я слышу часто. Раньше в деревнях умирали от старости или несчастных случаев. Сейчас — клиники ветеринарной онкологии переполнены. Почему?

1. Мы живем вместе. Раньше животные чаще были уличными. Сейчас они живут в наших квартирах, спят на наших кроватях. Мы не просто соседи, мы — одна стая. Их психика напрямую зависит от нашей.
2. Эмоциональное давление. Мир стал быстрее, жестче и тревожнее. Люди испытывают колоссальный стресс, но часто подавляют эмоции. Накопленная агрессия и страх не деваются никуда — они оседают в теле хозяина. Или… переходят в тело питомца.
3. Накопление родовых программ. Вся та тяжесть, которую наши предки не могли прожить, накапливается в семейной системе. И когда накал достигает критической точки, «бомба» взрывается там, где слабее звено. В нашей системе слабее звено — это питомцы. Или дети.
4. Генетическая память. Есть замечательный эксперимент на крысах и хомяках. Обе группы курили. У хомяков (декоративных, никогда не знавших опасности дыма) рака легких практически не было. У крыс (генетически помнящих, что горящий амбар — это смерть и потеря территории) заболеваемость раком легких достигала 90%. Это доказывает, что наши страхи, даже древние, живут в клетках и передаются дальше.

Что делать? Главный лайфхак для хозяев

Самый главный лайфхак, который я даю всем своим клиентам-владельцам, звучит так. Мысленно, а лучше вслух, гладя питомца, скажите ему: «Я человек. Я сам справлюсь со своими проблемами. Ты — животное, просто живи и радуйся. Мне не нужно, чтобы ты помогал мне болеть».

Я практикую это сама. Моя первая собака отработала множество моих травм. Когда я заводила вторую, я с самого щенячьего возраста внушала ей эту мысль. И теперь, когда я болею, она не бежит меня «спасать» ценой своего здоровья. Она ко мне даже не подходит, когда я зову ее в плохом состоянии, демонстрируя: «Я слышу, но помогать не буду, сама справляйся». И это правильно.

Зоопсихосоматика — это не про то, чтобы отменить поход к ветеринару. Это про синергию. Лечить нужно и тело, и душу (и хозяина, и питомца). Часто достаточно проработать одну-две сессии с хозяином, чтобы питомец пошел на поправку. Наблюдайте за своими любимцами. Их поведение и болезни — это самый честный диалог о том, что происходит у вас внутри.

Психолог Ольга Востокова про то, как она работает онкологией и почему это может стать лучшим, что с вами случилось

Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специализируюсь на онкопсихологии и психосоматике. Сегодня я хочу поговорить о теме, которая касается практически каждой семьи — об онкологии. Не как о приговоре, а как о сложном, но невероятно важном пути, который способен кардинально изменить жизнь человека и его близких.

Многие люди, услышав диагноз, воспринимают его как конец. Однако за годы практики я убедилась: онкология — это не точка, это мощнейший сигнал к переменам. Моя задача как специалиста — не просто сопровождать человека в этом пути, но и помочь ему и его семье выжить, а главное — прийти к новой, более осознанной и счастливой жизни.

Родственники онкобольных: кто страдает больше?

Часто мы забываем, что диагноз — это удар не только по самому больному, но и по всей семье. И, как ни парадоксально, именно родственники проживают этот путь зачастую тяжелее.

Когда близкий человек заболевает, семья — это единая система. Реакции могут быть разными: кто-то впадает в отрицание и ведет себя так, будто ничего не случилось, кто-то, наоборот, включает режим гиперопеки, а кто-то чувствует злость и раздражение. И это абсолютно нормально. Но важно понять одну вещь: человек пришел к этому заболеванию не просто так. Это результат его жизненного пути, стратегий и накопленных паттернов.

Самое важное для родственников — не создавать человеку «вторичную выгоду». Когда мы начинаем чрезмерно опекать больного, мы невольно лишаем его воли и силы бороться, делая его беспомощным. Человеку нужно дать право на его жизнь и, как это ни грустно звучит, право на его смерть. Это его выбор. Мы можем только верить в него, давая ему максимальный шанс справиться.

Нормально ли злиться на умирающего?

Конечно, да. Агрессия — это энергия к действию. Мы часто боимся злиться, считая это чувство социально неприемлемым. Но позволить себе прожить эту агрессию внутри — нормально. Я рекомендую дойти до этой стадии, но не выплескивать ее на окружающих и самого больного, а найти безопасный способ выпустить пар: спорт, крик в подушку, даже рубка дров. Только прожив эти эмоции, вы сможете перестать заниматься излишней заботой и начать действовать рационально.

Что говорить человеку, который узнал о диагнозе?

Самые страшные слова, которые можно сказать в первые часы после постановки диагноза — это фразы-пугалки о том, что рак — это ужасно и смертельно. Огромную роль играет то, как врач сообщает диагноз. Я всегда рекомендую онкологам смягчать тон, давать человеку надежду и варианты, а не просто выносить приговор.

И еще одно золотое правило: никогда не говорите «я тебя понимаю», если сами никогда не сталкивались с онкологией. Эта фраза только отдаляет вас от человека, заставляя его чувствовать себя еще более одиноким и непонятым. Лучше скажите честно: «Мне страшно, и мне тоже страшно», или «Я рядом».

Кейс из моей практики

Ко мне пришла девушка, которой онколог, выходя из кабинета, просто швырнул результаты анализов со словами «Ты умираешь, у тебя рак». Она не получила ни объяснений, ни дальнейших инструкций, ни поддержки. Это был шок, который мог разрушить ее. К счастью, позже выяснилось, что диски МРТ перепутали, и с ней было все хорошо. Но сам факт такого общения с врачом уже оставляет глубокую травму.

Психосоматика онкологии: когда тело бьет в колокол

Любое изменение в теле запускают три компонента: неожиданно, драматично и изолированно. Но онкология — это нечто большее. Это стратегия, когда «в одно и то же место бьют постоянно». Человек привыкает реагировать на стресс определенным образом, и мозг использует эту защитную стратегию снова и снова. Орган не успевает восстанавливаться, и запускается онкологический процесс.

Кейс из моей практики (рак молочной железы)

Моя клиентка годами жила в стратегии «я всех накормила». Она часами стояла на кухне, кормила взрослого мужа и детей, полностью отказавшись от себя. Это было ее ценностью. На сессии я задала ей вопрос: «Кого ты на свою сиську повесила?». И она поняла, что «накрывает грудью» всю семью. Ее болезнь началась с сильных побочек от химии. И только когда она была настолько слаба, что не могла готовить, семья научилась выживать без нее. Осознав, что она может не готовить, если ей этого не хочется, и что муж и дети могут поесть пельмени, ее состояние кардинально изменилось. Побочки ушли, и она вышла в ремиссию. Для нее это был разрыв шаблона, который дался ценой высокой — но он изменил ее жизнь.

Как не сломаться во время лечения?

Здесь нет универсального рецепта. Кому-то нужна жесткая поддержка и «волшебный пендель», кому-то — бесконечная любовь и принятие. Но главное — найти смысл жить. Задайте себе вопрос: «Зачем мне это?» или «Для чего мне это?».

Найти свои «якоря»: я хочу поехать в Австралию, увидеть рассвет на море, написать книгу. Когда у человека есть цель, ради которой он проходит через лечение, его энергия и силы возвращаются.

Ремиссия: что делать, когда цель «выжить» исчезла?

Это один из самых сложных этапов. Человек привык бороться, а тут борьба закончилась, и наступает пустота. Поиск новых смыслов — это ключевая задача.

Техника для поиска себя

Напишите 100 вещей, которые вы никогда не делали. И начните их делать. Это не обязательно должно быть кругосветное путешествие. Это может быть прогулка с палочкой, час наблюдения за звездами или первый раз съеденная устрица. Живите здесь и сейчас. Каждый день находите 10 вещей, за которые вы благодарны этому дню. Это возвращает вас в реальность и напоминает, что вы живы.

Паллиативные пациенты: как говорить о смерти?

Когда человек знает, что времени осталось мало, моя задача — перевести фокус. Сначала мы даем ему высказать боль, то, что он не успел. Затем мы смещаем взгляд на то, что он уже сделал, и что хорошего было в его жизни.

Я всегда вижу клиента с его результатом, даже если он находится в паллиативной стадии. Это не отрицание, а вера. Мы можем работать со страхом смерти через гипнотерапию и даже использовать гипноз для обезболивания. (Есть французская клиника, где сложные операции проводят без наркоза, под гипнозом, что подтверждает эффективность метода).

Очень важно в этот период работать с родственниками. Учить их «отпускать» человека. Зачастую, как только близкие перестают мысленно держаться за него и дают ему право уйти, либо наступает чудесное облегчение, либо человек уходит спокойно.

Кейс из моей практики

У моей клиентки было образование в груди, но официальное лечение было для нее опаснее самой болезни. Она приняла решение не лечиться, и мы работали только с психосоматикой. Мы нашли запускающий конфликт и отработали его. Через несколько сессий она принесла заключение врачей: опухоль ушла полностью. Результат был подтвержден официально. Этот случай — наглядное доказательство того, что наше состояние напрямую влияет на наше тело.

Онкология — это всегда про жизнь. И путь через болезнь, как ни парадоксально, часто становится лучшим уроком и дает шанс на ту самую «классную жизнь», о которой говорят все мои клиенты, вышедшие в ремиссию. Нужно лишь разрешить себе жить, а не просто существовать.

Когда родителям говорят: «У вашего сына аутизм» или «синдром Дауна» — что происходит?

Первое, что случается с любым родителем — это шок. И вопрос: «За что это мне? Почему это мне? Почему у нас ни у кого в семье этого не было, а у меня это произошло?»

Это нормальная реакция. Но что с этим делать? Нужно ли работать с этим срочно, в моменте, или дать людям просто побыть с этим?

Шок — это нормально

Шок — это нормальная реакция. Потому что родители теряют образ обычного будущего, которое они представляли себе с этим ребёнком. Они планировали так, а вышло вот так.

И важно в этот момент не винить себя. Самое главное — убрать чувство вины. Задача, которая лежит на родителях, огромна. Мама — два икс. Потому что вдвойне ей необходимо и эмоционально, и физически, и технически, и материально быть готовой работать, помогать этому ребёнку, развивать этого ребёнка.

Задача не застревать в этих чувствах, а прийти к принятию и поиску ресурсов. Для того, чтобы развивать этого ребёночка.

Три мамы — три состояния

Я расскажу на примере приграничных районов. Ко мне приехали три мамы сразу. Сидят, и у каждой по-разному. Это отчётливо видно на мамах.

Первая мама — в принятии. Она говорит: «Вот честно, я не знаю, это правильно или нет, но я просто расслабилась, отпустила». И я вижу результат. Она говорит: «Я просто делаю, я просто помогаю ему, я его везде вожу, я его развиваю, я его поддерживаю». Потому что она сама в ресурсе. И результат другой — не такой быстрый, темп стал меньше, но она спокойна.

Вторая мама говорит: «А я стараюсь, я буду бороться». Я спрашиваю: «За что вы боретесь?» «За то, чтобы он был нормальным». Я говорю: «Каким?» «Нормальным». «А что для вас слово «нормально»? Ваш ребёнок — он уже ваш. Понятие «нормально» — для каждого оно своё. Мы можем смотреть на одну картину и видеть разные образцы. Здесь та же самая история.

Третья мама — которая уже прошла этот этап, когда она старалась, пыталась, стремилась. Когда у неё не было сил, мешки под глазами, нервные срывы, крики, скандалы. И теперь она в принятии, спокойная.

Как достучаться до ребёнка с аутизмом?

Я обожаю этих детей. У меня есть свои понимания в этом плане.

Мама сидит, не может принять, что у неё ребёнок аутист. И я ей говорю: «Вы знаете, это такие прекрасные дети». Она удивляется: «Почему?»

Взрослые, которые испытывают тревогу, начинают использовать эффекты самоуничтожения — алкоголь, курение и что-то похуже. А эти дети, когда они тревожатся, просто стимят. Представляете? У них просто включается стим, чтобы себя нормализовать и стабилизировать.

Кроме того, у каждого ребёнка с аутическим спектром есть своё особое ощущение этого мира.

У меня есть свой метод, как сделать так, чтобы он меня услышал. Я подкладываю руку к его носику — и он смотрит мне в глаза. Те дети, которые не ловят контакт, обязательно это сделают. Если мама хочет поймать контакт, нужно взять его ручку, подложить к носу и сказать: «Привет» — и он обязательно посмотрит в глаза. Когда я это делаю, мама в шоке.

Плюс нужно смотреть на дополнительный фактор. Если у ребёнка аутизм и СДВГ, я беру эластичный бинт — у него потерян контакт с телом. Я обматываю его бинтиком, чтобы он поймал контакт с телом. Он сразу ловит контакт и находится здесь.

Есть куча разных методик: можно добавить какой-то вес, можно что-то ещё. Это самое основное — хотя бы просто поздороваться и зафиксировать контакт.

Важно быть позитивным, доброжелательным и любить этих детей. И когда я маме это рассказываю, говорю: «Они такие классные, у них такой способ саморегуляции крутой!» Мама смотрит на меня и говорит: «Как вы так реагируете?» Это очень круто.

Инклюзивное образование: за и против

Я отношусь к этому неоднозначно.

Я ходила в школу, одна из школ, с которой я сотрудничала — это гимназия. Там есть отдельный корпус на 320 детей. Это замечательно, что есть такая уникальная возможность.

Для ребёнка с ОВЗ обязательно важна социализация. Он копирует поведение — это действительно так. Когда он видит нормотипичных детей, у него есть мотивация учиться в том числе. Для обычных детей это даёт возможность эмпатии, принятия различия. Что не всегда бывают люди вот такие, а есть ещё и вот такие. Это даёт возможность инклюзивной культуры.

Но есть и риски. Это отсутствие поддержки. Поэтому важно подключать к таким школам тьюторов, дефектологов. Когда это всё вместе под наблюдением компетентного взрослого — тогда это возможно. Без поддержки это не совсем корректно. Потому что там отсутствие поддержки, буллинг, изоляция детей с ОВЗ, отставание класса может произойти — потому что один ребёнок что-то вытворяет и срывает задачи для всего класса.

Что делать, если ребёнок срывает уроки?

Учитель вызывает родителей и говорит: «Ваш ребёнок не даёт никому учиться. Он срывает уроки, кричит, каждые 15 минут выходит в туалет». Это может быть СДВГ, повышенная энергия, разные моменты. В обычных школах не церемонятся: либо он придёт в чувство, либо мы его уберём из школы.

Что делать родителю в моменте и как не сломать ребёнка?

Важно не обвинять ребёнка ни в коем случае. Родители — эти дети выбрали вас. Почему-то выбрали. Важно сказать ребёнку: «Я на твоей стороне, мы сейчас разберёмся».

Обязательно запросить встречу с учителем, преподавателем или психологом школы. И понять, что именно конкретно мешает: гиперактивность, вспышки, непонимание заданий. Какие ресурсы есть для решения? Может быть, подключить коррекционного педагога. Если его нет — может быть, отдельное место, посадить на заднюю парту. Дать ребёнку чуть больше перерывов.

Если у родителей есть возможность — подключить специалиста: невролога, дефектолога, в зависимости от того, что необходимо ребёнку.

И говорить с ребёнком после этого всего, что учитель тебя поддерживает, он тебя понимает. Мы всё это зафиксировали. Давай с тобой придумаем, как сделать лучше.

Стыд и вина родителей: как работать с этим?

Родители — это просто люди. Они не святые. Усталость, которая накапливается — это нормально. Важно нормализовать чувства, объяснить, что это признак перегруза. Два икс, четыре икс — в зависимости от спектра.

Первое, что я делаю — помогаю признать их чувства. «Да, я злюсь, да, мне тяжело». Это очень важно. Потому что многие родители не готовы это признать. Нас учили: «Не плачь, не ной, не сдавайся».

Потом важно разделить: «Я люблю своего ребёнка, но не эту ситуацию». Это всего лишь поступок.

Найти поддержку — психолога или группу таких же родителей. Онлайн-сообщества, их очень много, поддерживающие чаты.

Следующий шаг — дать себе отдых. Хотя бы 15 минут тишины. Каждая мама может найти 15 минут: выключиться, закрыться в ванной, в душе, выйти на улицу на прогулку. За 15 минут ничего точно не произойдёт.

И переформулировать мышление. Не «я плохая мама» или «я какая-то не такая», а «я делаю всё, что могу сегодня». Я прошу записать эту фразу и зафиксировать её.

---

Самое главное — знать, что вы не одни. Есть специалисты, которые работают с детьми, с родителями, с особенными детишками. С теми, кто устал и не знает, что делать дальше.

Если у вашего ребёнка сложности в развитии, проблемы в обучении в школе — приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня мы говорим о том, о чём в обычной жизни не принято говорить вслух. Когда боец вернулся, но смотрит сквозь тебя, получил ранение и не знает, кто он теперь. Когда у него случается острая реакция — он то молчит, то его трясет, то он взрывается, не спит, не узнаёт себя. Семья рядом, но достучаться до человека, который вернулся с СВО, невозможно. Это реальность тысяч и тысяч семей.

Я — Анна Кычекова, нейропсихолог, работаю с бойцами в реабилитационном центре «Сила духа» по президентскому гранту. И сегодня я хочу рассказать вам, что на самом деле происходит с ребятами, когда они возвращаются, и как с этим можно жить дальше.

Как я пришла в эту работу?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. И в этот момент я поняла, что я хочу быть рядом с ними и помогать им. Меня это настолько задело за душу — когда с зала все аплодировали, все встали, полный зал народа, международная конференция, и эти люди уходили прямо оттуда на фронт.

А потом появилось предложение участвовать в проекте президентского гранта «Сила духа». Скинули запрос: «Кто хочет». Я согласилась. Очень переживала, справлюсь-не справлюсь, но поняла, что вот эта точка, которая произошла на конференции, она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать, что это место там, где я хочу быть. Я хочу помогать этим бойцам.

Помню первый день, первую группу — четыре человека. Грант целенаправлен на потоки: по два месяца бойцы ходят в реабилитационный центр, идёт психологическая поддержка, поддержка сенсорного терапевта, многих других специалистов.

С чего начинается работа с бойцом?

Первое, что я узнаю у бойца — каким образом у него получено ранение. Огнестрел или минно-взрывное — это достаточно важно, потому что это абсолютно разные психологические истории.

Когда стреляют в человека — это прямая травма убийства. Ты чувствуешь, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. У меня из последнего боец — и мина взрывная, и четыре раза в него стреляли. Когда они эти вещи рассказывают, это очень-очень трогает душу.

Когда его хотели убить именно огнестрельным ранением — тут вопрос в том, насколько в нём этот гнев на противника направлен. Этот гнев он взял с собой в этот мир, он его принёс, и он будет им делиться. А если минно-взрывное — война как будто нормально, это неизбежно, «задело». Психологически это абсолютно разные вещи.

Я обязательно это уточняю, смотрю характер ранения. Для меня важно не просто оказать психологическую поддержку, а помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. Потому что у них очень часто потеря идентичности. Им необходимо адаптироваться к этой жизни.

Почему они не спят и что такое сны?

Им очень часто снятся сны. Они всегда воюют. Во сне они всегда воюют.

У меня был боец, который прошёл две войны. У него было сложное ранение, нет ноги. И неделю без этой ноги он не мог добраться до своих и до госпиталя. Неделю он пробыл в подвале. Когда он рассказывает эти вещи, это прямо берёт за душу. Из-за этого у него произошла бессонница.

В конце терапии он пришёл и сказал: «Анна Алексеевна, у меня был сон». Я говорю: «Какой сон?» Он говорит: «Ко мне пришёл клим». Я говорю: «Какой клим?» Он говорит: «Я не знаю, у нас нет такого в окружении. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой»».

Представляете? На этом его бессонница действительно закончилась.

Работа со снами — это очень важно. Когда я спрашиваю «Снятся сны?» — это выход бессознательного, тех процессов, которые не усваиваются в психике. Важно, чтобы они выходили. Когда бойцу снится сон — это замечательно, потрясающе.

А если сны не снятся?

Это говорит о том, что сработал защитный механизм психики. В порядке человек не всегда может быть.

У меня сейчас боец, он работал в МВД. Он и в морге был, психика подготовлена. Я провожу тестирование: ПТСР, бессонница, панические атаки — три самых важных момента. Он говорит: «Нет, у меня сейчас ничего нет». И когда мы разбирали его историю, поняли, что это благодаря тому, что он работал до этого в МВД. Он говорит: «Я был в морге, я видел разные вещи, моя психика подготовлена». И те, кто идёт туда осознанно, они тоже более-менее подготовлены.

Что делать, когда бойца накрывает паническая атака здесь и сейчас?

Острая стрессовая реакция — когда человека трясёт, он не может говорить, уходит в себя или взрывается. У меня два раза были такие истории прямо в кабинете. Потому что происходит очень глубокая работа. Когда они начинают делиться информацией, задействуется девятнадцатый блок мозга. Как нейропсихолог, я это понимаю. Возвращаясь к воспоминаниям, человек заново всё это проживает — эмоционально, физически, всеми способами.

Когда их начинает трясти — я помню, он прямо кричит и говорит: «Что ты со мной сделала?»

В этот момент важно создать безопасное пространство. Спокойно, я здесь, я рядом. Главное — сделать интонацию чуть тише, чем у него. Прямо намного тише. Заземлить его интонацией, создать безопасное пространство. Если возможно — установить физический контакт, плечо: «Тихо-тихо, я рядом, всё хорошо, успокойся». Говорить уверенным, тихим голосом.

Помогает метод «пять предметов»: «Давай найдём пять предметов в кабинете. Что ты видишь?» Бывает, бойцы обращаются дистанционно, говорят: «Паническая атака началась». Я говорю: «Пять предметов. Пиши». Шкаф, стол, стул — он приходит в норму.

Ещё есть хороший метод — руку на сердце. При давлении на сердце успокаивается нервная система. Тут же слушаешь сердцебиение — в порядке.

Чего категорически нельзя делать в такой момент?

• Нельзя игнорировать их состояние.
• Нельзя критиковать или осуждать («что ты делаешь, как ты себя ведёшь»).
• Нельзя требовать взять себя в руки.
• Нельзя оставлять одного, выбегать из помещения.
• Нельзя давать советы или продолжать терапию («а что тебя тревожит?» — так не работает).

Важно стабилизировать, поддержать, успокоить, дать возможность заземлиться.

Почему боец один, даже когда он дома?

Когда боец вернулся физически — он дома. Но внутри он всё ещё там. Он говорит мало, реагирует не так, смотрит сквозь тебя. Семья вроде бы рядом, но он один.

У меня был сложный боец с сопротивлением. Молодой парень, нога была на месте, но не функционировала. До ранения он весил 120 кг, метр девяносто роста, был красивый. А стал метр восемьдесят.

У него было чувство вины. Первое, с чем я начинаю работать — это чувство вины. Чувство вины за то, что остался жив. «Как я вернулся? Почему я вернулся, а эти 16 лет? Как так?» Это те вопросы, которые они задают.

Они теряют идентичность. Он говорит: «Я даже пакет не могу поднять». Он молодой, ему необходимо создавать семью, продолжение рода. И он понимает, что этого сейчас нет.

И самое страшное — его семья не поддерживала. Ни мама, ни отец, ни сестра, никто. «Ты вот зачем туда пошёл, зачем туда сходил».

Вот тут важно создать безопасное пространство, произнести те слова, о которых я говорила, найти контакт с телом. Рука на сердце — почувствовать это тело. Работаем с когнитивными искажениями через КПТ: «А действительно ли это так? А какие у тебя есть факты? Какое подтверждение тому, что ты говоришь?»

Потом учимся техникам взаимопомощи. И обязательно вовлекать семью в процесс восстановления. Но прежде всего самому бойцу нужна опора, где он должен вспомнить, что он — герой.

Упражнение, которое очень помогает в острой фазе стресса

У меня есть одно хорошее упражнение. Я использую его и для бойцов, и для приграничных районов. В течение пяти минут нужно говорить о себе хорошие вещи.

Казалось бы, пять минут. Всего лишь пять минут. Но это кажется вечностью, когда ты говоришь сам о себе.

Я беру бойца и говорю: «Какие у тебя есть преимущества? Что ты умеешь? В чём ты классный?»

И вот пять минут, а он думает — «когда же уже время?» Прошла только минута, а ему кажется, что прошло пять. Здесь работа идёт с подсознанием. Первое — что наложилось от общества. Второе — что наложилось от родственников или он сам додумал. И третье — работа с подсознанием, то, что есть на самом деле.

И с женщинами это ярко видно, и с бойцами. Казалось бы, простое упражнение — пятиминутное. Но они уходят, и прямо видно блеск в глазах. Они вспоминают, кто они, какие они.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, пишите в комментариях. Есть ли в вашей жизни такой человек: муж, сын, брат, отец? Как он себя чувствует? Что с ним происходит? Что вы рядом с ним чувствуете? Это самое важное.

Я рядом. Мы рядом. И помните: пять минут в день, чтобы вспомнить, какой ты классный, — это может изменить всё.

---

Приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня я хочу поговорить о том, через что проходит человек, когда его жизнь меняется в один миг. Это необязательно боец, пришедший из зоны СВО. Инвалидизация, получение тяжёлой травмы может случиться и в обычной жизни. Но путь, который проходит психика, везде одинаков.

Какие этапы проходит человек после травмы?

Когда случается беда — например, боец получает тяжёлое ранение, — он испытывает шок. Это первая реакция — отрицание. В этот момент есть только одна мысль: «Что произошло? Главное — сейчас выжить».

Потом человек поступает в госпиталь, и на смену шоку приходит гнев и обида. Ему становится очень плохо. Он злится на противника, он не понимает, что с ним происходит, он не знает, где его конечность.

Вот пример. Ко мне пришёл боец, молодой парень, 23 года. У него есть жена, есть мама. И он потерял руку. В 23 года у него уже нет руки.

За гневом обычно приходит депрессия. И только потом, постепенно, наступает принятие. Это как открытый люк, как я это называю. У нас их три: убить себя, убить другого и сойти с ума.

В такой работе главное — терпение и вера. Вера в то, что для человека это не приговор. Это этап, который важно и нужно пройти. Жизнь даёт возможность научиться жить как-то по-другому.

Каждый маленький шаг, который они совершают вперёд — это победа. Победа, которая приближает к полноценной жизни.

Я всегда им говорю: «Возвращение домой — это только начало пути». И очень важно, чтобы они услышали от родных: «Спасибо, что вы там были. Вы герои. Пока вы были там, мы жили спокойно». Это нужно проговаривать. Это очень важно.

Почему так важно не упустить первые дни?

Помощь нужна буквально сразу. На третий день человек уже погружается в деструктивные мысли. На пятый день возрастает риск суицидальных мыслей. Именно между этими днями необходимо оказать первую помощь: психологическую, эмоциональную, стабилизировать состояние. На десятый день формируется устойчивый паттерн негативного поведения.

Первые дни человек очень восприимчив к помощи. Острые эмоции всегда легче проработать. Это как рана: когда она открыта, вы можете её быстро очистить и сделать с ней что-то.

Что делать, если вы видите, что у человека нет желания жить?

Были такие случаи. Помню бойца с сопротивлением. Первое, что он сказал: «Хорошо, что я не выстрелил». Но он ходил ко мне. Он говорил: «Я не знаю, зачем я здесь, но я вхожу к вам». Были приступы агрессии: «Зачем я здесь? Для чего?»

Здесь важно просто разговаривать. Просто слушать. Спрашивать: «Как прошёл твой день? А что было сегодня?» — переключать фокус с плохого на хорошее.

Конечно, нужно проработать травматический опыт. Но чтобы до него добраться, нужно убрать слой обиды, гнева, шока. Ещё у них очень часто есть чувство несправедливости: «Почему со мной так? Почему я стал таким? Как мне дальше жить?»

Я — психолог. Я являюсь их зеркалом. Я не даю готовых ответов. Важно, чтобы эти ответы человек нашёл сам внутри себя. Они у него есть.

Как понять, что подсознание человека хочет жить?

У меня есть одно классное упражнение, разработанное Юнгом. Я попросила того самого бойца написать 16 определений смерти. Мы написали семь. Шесть определений были про смерть, а седьмое было: «Начать всё сначала».

В этот момент я поняла, что подсознание работает именно так. Оно хочет жить. Оно хочет выжить. И здесь важно подсветить это для самого человека. Когда он увидел этот седьмой пункт, мы просто отложили упражнение и улыбнулись. Мы поняли, что человек хочет жить.

Поэтому в работе я использую шкалу Бэка для диагностики депрессии. И когда я вижу, что в подсознании у бойца всё в порядке, его можно отпускать. Хотя бы домой.

Как вести себя близким и как не навредить в момент кризиса?

Если вы рядом с человеком, который находится в остром состоянии, важно помнить несколько правил.

Во-первых, не играйте в пинг-понг. Не отражайте его поведение. Если он кричит и истерит, не включайтесь в тот же процесс. Вы должны быть устойчивы. Я всегда говорю: «Представьте, что вы сосед». Это помогает отключить внутренние эмоции. Либо встаньте мысленно на табуретку и посмотрите на ситуацию сверху. Тогда вы сможете только помочь, а не спасать.

Ваша задача — помочь, а не спасти.

Во-вторых, используйте техники заземления. Переключите внимание на то, что здесь и сейчас: дайте стакан воды, попросите назвать пять предметов в комнате. Дыхание квадратом работает отлично.

Тон должен быть низким, спокойным, заботливым. Полноценное участие. Неважно, сколько времени вы потратите, важно как. Уберите телефоны, отключите всё, что отвлекает. Смотрите в глаза. Прикосновения помогают вернуть контакт с телом: «Где твоё тело? Какой ты? Что ты?»

Что делать, если человек совершил попытку суицида?

Я всегда задаю вопрос: «А что это было?» Когда человек возвращается к себе, он вдруг понимает: «А что я сделал? Для чего я это сделал? Что я пытался донести?»

И тогда ты объясняешь: это способ коммуникации. Ты пытался что-то докричать. Тебя не услышали, тебя не поняли. Ты считаешь себя некрасивым, ненужным, брошенным, «не таким». Но на самом деле с тобой всё так. Ты уже ходишь. Ты уже здесь.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом.

Просто введите в поисковую строку моё имя или индивидуальный номер ID 34.

Я рядом. Мы рядом.

Когда мы говорим о СДВГ (синдроме дефицита внимания и гиперактивности), я всегда начинаю с главного: это не модный тренд и не следствие плохого воспитания. В моей практике и, честно говоря, по моим личным наблюдениям, это особенность работы мозга, которая встречается практически у каждого второго. Просто проявляется она в разной степени.

С точки зрения нейропсихологии, у таких детей ослаблены функции префронтальной коры — того самого «управляющего блока», который отвечает за планирование, контроль импульсов, переключение внимания и рабочую память. И моя цель — не исправить это волшебной таблеткой (у меня её нет), а создать для ребенка внешние моторы. Научить его концентрироваться в моменте, причем через тело, потому что, как я всегда говорю, я не могу залезть им в голову, я могу работать только через тело.

Как мы начинаем работу? С тела и дыхания

Первое, что я делаю в кабинете — даю детям двигательные упражнения на растяжку и расслабление. У таких ребят тело очень зажато. Мы учимся дышать — диафрагмальное дыхание, дыхание квадратом. Это помогает запустить нервную систему (парасимпатику и симпатику), чтобы успокоиться или, наоборот, собраться. Потом идут упражнения на внимание и память, тренировка самоконтроля.

Я всегда говорю родителям: это можно делать и дома. Например, мы играем в «Светофор»: зеленый — бежим, желтый — идем, красный — стоп. Таким образом ребенок учится контролировать себя. Обязательно работаем с пространственным представлением. Это база.

Кстати, маленький лайфхак для родителей: если ваш ребенок делает уроки и одновременно слушает музыку или смотрит TikTok — не ругайте его! Это потрясающе. Ему важно сконцентрироваться, и многозадачность ему в этом помогает. Чем больше задач, тем ему комфортнее. Это правда. У меня есть клиентка 17 лет, и когда мы с ней обсудили, что ей будет легче выполнять четырехчасовое задание в университете, если одновременно заниматься тремя делами, она даже не ожидала такого эффекта.

Почему детям с СДВГ нужна особая стимуляция

Я знаю, что в Европе, например, в классах для таких детей есть специальные резинки под партами, чтобы ребенок мог стимулировать мозг движением. В моем кабинете стоит подставка под ноги. Дети сидят, выполняют упражнения за столом и одновременно постукивают ногами. Им от этого комфортно, они довольны. Многие родители не знают, что при СДВГ необходима стимуляция, чтобы мозг работал быстрее, ведь иначе концентрация теряется.

Что делать, если воспитатели и учителя не понимают?

У меня часто происходит такая история. Приходит мама с пятилетним ребенком и жалуется на садик. У мальчика не получается спать тихий час, и воспитатели сажают его на лавочку, пока другие дети играют. Он начинает грызть ногти, у него растет тревожность, ощущение, что он «какой-то не такой». Я спрашиваю: «Сколько детей в группе?» — «Трое». В такой ситуации я всегда прошу родителей поговорить с педагогами. Если есть потеря концентрации, ребенка нужно увлечь, а не наказывать статичностью.

Или вот случай в школе. Учительница сказала ученику с СДВГ, у которого упали вещи (потому что он крутился и вертелся): «Собери свои шмотки». Это было очень некрасиво и унизительно. Ребенок написал заявление на педагога, собрал подписи учеников, и мы добились, чтобы внутри школы провели работу. Потом мы удивляемся, откуда берется буллинг. А ведь многие учителя сами не понимают, что это особенность мозга.

Я иногда прошу педагогов: «Дайте ребенку попрыгать 15–20 минут после того, как он посидел». Пусть попрыгает возле парты — и вы увидите, как изменится результат.

Что делать, если диагноз есть, а помощи нет?

Я слышала, что за границей детям до 18 лет выписывают специальные препараты, которые помогают стабилизировать состояние. Да, это хороший внешний инструмент, помогающий человеку влиться в общество. Но у нас в России многие из этих препаратов приравнены к наркотическим, и родители, привозя их из-за границы, могут попасть под статью. Это реальная практика.

Качество жизни таких детей сильно страдает. И моя задача — объяснить родителям и учителям главное: мозг так работает, он так устроен. Это как цвет глаз — карие не станут зелеными завтра. Это неизбежно. Но мы можем помочь. И без таблеток — через тело, движение, понимание и индивидуальный подход.

Ребенок не справляется сам. Наша задача — помочь ему справиться, быть рядом и нормализовать жизнь в семье. Когда мама понимает, почему ребенок ведет себя так, а не иначе, она перестает ругать и начинает поддерживать. И это уже огромный шаг к успеху.

---

Если у вашего ребенка (маленького дошкольника, подростка или студента) есть признаки СДВГ, которые мешают учиться — приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.