Метка: конфликты

Екатерина Черникова, специалист по профориентации платформы «Секвойя», сама столкнулась с этим в собственной семье.

Очень часто профессии выбираются так, как определено в семье. И родители говорят об этом очень подспудно.

Они просто приводят примеры. Вот посмотри, у нас есть такое училище. А вот у нас родственники, вот такой способ жизни, вот там социальный пакет.

И ребёнок начинает к этим примерам прислушиваться. Кто-то говорит: да, мне это нравится. Кто-то пропускает мимо ушей. А кто-то воспринимает в штыки.

Моя собственная история

У меня папа был журналист, мама учитель. Семья интеллигенции, и понятно, какие были устои.

Естественно, мне надо было идти либо на журфак, либо в педагогический.

А я сказала, что хочу шить одежду. И у меня реально был к этому талант — я обшивала всех, делала очень сложные вещи: брюки, пиджаки, рубашки. Папе всё это очень нравилось носить.

Но мне сказали: ты что, институт лёгкой промышленности? Ну куда ты? Это не то.

И это было сказано настолько авторитетно, что путь был сразу же обрублен.

Я потом шила на заказ, обшивала девчонок в университете. И до сих пор у меня этот швейный бизнес сохранился — правда, теперь работают наёмные мастера.

И неизвестно, как бы это вырулило, если бы тогда меня поддержали.

Вот в чём дело: даже авторитетный родитель может сказать один раз. Даже просто посмотреть определённым образом. И всё.

Упражнение, которое стоит сделать прямо сейчас

Протестируйте себя. Можете ли вы сказать своему ребёнку: ты будешь поступать туда, куда хочешь, и я поддержу любой твой выбор.

А теперь проверьте, отзывается ли это внутри вас.

Представьте: он говорит, что пойдёт на профессию, которой в вашей семье вообще нет. Спасателем. Или учителем — при том, что у вас семья, ориентированная на достаток.

Первая реакция мамы: ты что? На что ты жить будешь? Мы же привыкли иначе.

Или медицинская династия, где все врачи. И вдруг ребёнок говорит: я пойду поваром в ресторан.

И вот здесь начинается тонкая работа. Ребёнок должен пойти туда, куда ему нравится. И даже если это будет ошибка — это будет его ошибка.

Про генетическую память — честно

Здесь есть нюанс, который важно учитывать.

То, что наработали наши предки, действительно даётся нам легче. И если человек пойдёт по этой стезе, путь, скорее всего, будет проще.

У меня в семье мужа медицинская линия. И девочки, не имея никакого медицинского образования, сидят с медицинскими атласами. Им это как минимум интересно — даже если они никогда не пойдут в медицинский вуз.

Они с детства слышат разговоры за столом. Это часть их среды.

Или другой случай. У ребёнка в диагностике математический сектор оказался слабым, а сильным вышел вербально-лингвистический. Но при этом он всю школу занимался математикой дополнительно, ему это нравилось, и профильный экзамен он написал блестяще.

Здесь могут срабатывать наработанные в семье слои. Если у кого-то из предков это уже освоено, ребёнку даётся легче — как готовый навык.

То есть картина сложнее, чем «сильная грань — сюда, слабая — не сюда».

Что делать с этим знанием

Если в семье решено, что ребёнок пойдёт в определённую сферу, — ради бога. Это выбор родителей.

Но нужно понимать: на это потребуется дополнительное время, дополнительные усилия и дополнительные деньги. Репетиторы, тренировки, поддержка.

А второй вариант — сразу посмотреть в другую сторону.

И третий, самый разумный: искать компромисс. У меня была мама, которая настаивала на экономическом, а дочка хотела заниматься искусством.

Мы стали искать варианты. Есть искусствоведение. И это вовсе не про нищего художника: есть музеи, площадки, цифровое искусство, куда как раз уходят молодые.

Ребёнок нашёл себя. И мне были за это благодарны.

А экономист — это ещё не значит, что ты станешь директором банка. Знаете, какая там конкуренция? Можно закончить и всю жизнь просидеть внизу.

В любой профессии можно состояться. И в любой можно потеряться.

Отдельно про мамины мечты

Часто секцию для ребёнка выбирают из родительских проекций. Мне нравилась гимнастика, но в моём городе её не было. А теперь у меня растёт гибкая девочка.

Есть замечательное правило, которое вам скажет любой психолог. Если вы хотели что-то сделать в детстве — сделайте это для себя сейчас.

Хотели ходить на гимнастику? Ходите. Хотели танцевать? Идите сами.

У меня была клиентка, которая даже в небольшом городе умудрилась найти балет для взрослых. И когда она сама на него сходила, у неё отпала необходимость тащить туда дочку.

Порадуйте своего внутреннего ребёнка. Реализуйте свои потенциалы сами.

И отстаньте от детей.

Главное, что стоит понять

Наши дети приходят к нам не для того, чтобы нас продолжить.

И когда мы наблюдаем за ними — какие они необычные, какие мудрые, — стоит просто смотреть, под что этот конкретный ребёнок заточен.

Может быть получена профессия, которая не принесёт удовлетворения. Может быть получена профессия, от которой человек сбежит через десять лет и скажет, что это потраченные годы.

Да, всё есть опыт, и, возможно, эти десять лет нужны были, чтобы оттолкнуться. Но мы реально можем сэкономить своим детям время их жизни.

Задача взрослого — не вставлять палки в колёса, а дать те возможности, которые мы можем дать. И максимально расширять.

---

Если вы хотите чего-то для своего ребёнка — сначала проверьте, не хотите ли вы этого для себя.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Екатерина Черникова — или индивидуальный номер ID 50.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Мужчины идут к психологу из-за кризиса самооценки, а за финансовыми проблемами скрываются страхи, детские травмы и поиск себя. Кейсы из практик психолога Востоковой Ольги

Когда мы говорим о психологии, образ клиента часто рисуется нам как женщина: ищущая, рефлексирующая, готовая погружаться в чувства. А что же мужчины? Те самые, кто, по негласному правилу, «не жалуются» и «сами разбираются».

В моей практике долгое время мужчин практически не было. Но в какой-то момент произошел удивительный сдвиг: сначала клиентами стали одни мужчины, а сейчас их примерно столько же, сколько и женщин. И это бесценный опыт. Работая с мужчинами, я увидела в них не просто сильных, невозмутимых «богов», а живых людей, глубоко чувствующих и очень нуждающихся в понимании. Сегодня я хочу поделиться тем, что приводит мужчин на терапию, какие запросы они приносят и как строится наша работа.

Деньги как отражение самооценки

Главный запрос, с которым мужчина приходит самостоятельно — это финансы. Но «хочу больше денег» почти всегда маскирует гораздо более глубокую историю. За этим стоит удар по самоидентичности: «Я не могу обеспечить семью», а значит, «Я не мужчина». Это ДНК-код, воспитание и общество, в котором мы живем.

Когда у мужчины случается финансовый кризис или крах бизнеса, он не просто теряет деньги. Он теряет себя. Моя задача — не научить его зарабатывать, а помочь прийти к себе. Ответить на вопросы: «Кто я?», «Что для меня важно на самом деле?», «Почему я чувствую себя недостойным?».

Кейс из моей практики

Ко мне пришел клиент с запросом, но в процессе работы встала дилемма: купить жене машину или отложить деньги на свою собственную, чтобы выглядеть статуснее для партнеров. И тогда я предложила ему одну из моих любимых техник принятия решений.

Он выбрал машину для жены. Жена была счастлива. А через неделю он позвонил мне и сказал: «Оля, я понял про женщин всё!». Но главное — у него неожиданно, «волшебным» образом, завершилась крупная сделка, которой вообще не должно было быть. Он заработал ровно столько, сколько не хватало на его собственную машину. В итоге — обе машины в семье, и главный вывод: «Я понял, что мне теперь нужно делать, чтобы у меня всё было».

Этот случай — яркий пример того, как финансы и отношения взаимосвязаны. Это как курица и яйцо: кризис в семье порождает кризис в деньгах, и наоборот. Через заботу о женщине мужчина запускает новую энергию, которая возвращается к нему успехом.

Кризис среднего возраста: 35–40 лет

В этом возрасте многие мужчины, особенно успешные, уже закрыли финансовый вопрос. Они построили карьеру, обеспечили семью. И тут возникает пустота: «А дальше что? Кто я, если не «добытчик»?». Этот кризис — не про деньги. Это про поиск самоидентичности.

Часто корни проблемы лежат в детстве: не пройденная сепарация от родителей, неразрешенные подростковые конфликты. В возрасте «меридиана жизни» всё это вылезает наружу.

И тут мужчины делятся на тех, кто уходит в разрушение (алкоголь, другие зависимости), и тех, кто ищет пути сохранения себя. Удивительно, но многие мужчины в этом возрасте приходят к выводу, что им не хватает семейности. Они хотят не просто денег, а тепла, близости и общих целей.

Кейс из моей практики

Мужчина пришел и честно сказал: «Я на грани измены. Либо я пойду налево, либо мы что-то меняем». Страх быть отвергнутым был огромен, но он решился на честный разговор с женой. К счастью, жена оказалась мудрой. Они обсудили, чего на самом деле не хватает.

Они решили вместе строить семейный бизнес, купили машину, начали возводить дом. Они стали проводить время вместе почти 24/7 и в итоге, уже в достаточно зрелом возрасте, завели еще одного ребенка. Честность спасла семью. Жена не осудила его за страхи, а услышала и приняла.

Сексуальная энергия и честность с собой

Болезненная, но актуальная тема. Очень часто мужчины боятся говорить о своих желаниях, особенно если они выходят за рамки «стандарта». Главный страх — быть отвергнутым, услышать: «Ты извращенец». Но что происходит, если мужчина подавляет эту энергию? Она перекрывает его энергию действия, а значит, страдает и бизнес.

Я не даю рекомендаций, что делать: разводиться или приглашать третьего. Я показываю человеку его же потребности. С системной точки зрения, появление «новой энергии» в отношениях часто дает толчок и в делах. Но это работает только тогда, когда решение принимается в паре добровольно, а не через насилие («если не сделаешь, я уйду»). Это про позволение себе быть собой и позволение партнеру быть собой — соглашаться или отказываться. Если обоим в паре хорошо, то творите что хотите. Это и есть та самая честность.

Мужчина-отец: между «должен» и «хочу»

Ко мне часто приходят супер-осознанные папы. Они и зарабатывают, и с ребенком занимаются, но всё равно слышат от жен: «Ты не уделяешь внимания». Что им еще надо?

Проблема в том, что мужчина и женщина говорят на разных языках. Они не понимают, как друг с другом разговаривать. Я помогаю наладить эту коммуникацию: объясняю мужчине, как женщина чувствует, и женщине — что на самом деле значит поступок мужчины. Часто выясняется, что конфликта и нет, это просто недопонимание. «Как будто бы они говорят на разных языках, и когда ты объясняешь, они такие: «Ни хрена себе!»».

Мужчинам сложно чувствовать, потому что с детства им внушали «мальчики не плачут». А потом мы, женщины, удивляемся, почему они бесчувственные. Первая задача в терапии с мужчиной — научить его чувствовать и разрешить ему чувствовать, объяснить, что это не страшно и не опасно. И даже позволить ему не быть «идеальным папой», если он этого не хочет. Это лучше, чем играть в семью всю жизнь.

Мужское выгорание: как заметить?

Главный маркер — это потеря интереса к чему-либо. Если мужчина делает всё «на автомате», потому что «надо», а не потому что «хочу» — это симптом. Он может ходить на работу, общаться с детьми, но в нем нет огня. Его энергия ушла.

Поскольку мужчина — это «про энергию», его тотальное выгорание выглядит как апатия. Женщина может чувствовать это по себе: если она сама «обесточена», то, скорее всего, и с мужчиной что-то не так. Это как сообщающиеся сосуды. Потеря цели — вот что требует внимания.

Итак, с какими запросами мужчины приходят в кабинет психолога

• Финансы — это главная дверь. За ней всегда лежат вопросы самооценки, детства и отношений с женщинами.
• Страх быть отвергнутым — главный блокиратор честности. Но именно честность (даже про измены и желания) чаще всего спасает семьи и бизнес.
• Мужчины не «бесчувственные». Они просто не умеют и боятся чувствовать. Моя задача — показать, что это нормально и безопасно.
• Кризис 35–40 лет — это время, когда мужчина пересматривает свою идентичность, и ему нужна поддержка, чтобы не уйти в разрушение.

Мужчины, которые приходят на терапию, поражают меня своей смелостью. Я восхищаюсь тем, как они разрешают себе раскрываться и проживать боль. Они не слабые. Они сильные, потому что готовы меняться. И это самый крутой ресурс, который может быть в семье.

Приходите в терапию, мужчины. Вы не должны быть идеальными. Вы имеете право быть живыми.

Приветствую вас. Меня зовут Анна Кычекова. Сегодня я хочу поговорить с вами о том, что находится на самом острие нашей реальности. О боли, которая не имеет срока давности, о страхе, который живёт внутри, и о любви, которую невозможно отпустить.

Мы будем говорить о вдовах, которые остались одни, о детях, которые спрашивают, где папа, и о людях из приграничных районов, живущих в постоянном напряжении. Это очень сложный разговор, но он необходим. Я хочу, чтобы вы знали: если вы проходите через это, если это коснулось ваших близких или знакомых, вы не одни.

Что такое горевание вдовы военного? Чем оно отличается от обычной утраты?

Слово «вдова» — это удар. Ещё вчера она была женой, а сегодня — уже вдова. И если использовать фразы вроде «отпусти» или «время лечит», это звучит как требование забыть. Но так не работает.

Я всегда говорю своим клиенткам: любовь не нужно отпускать. Её нужно переместить. Отпустить — это не значит забыть. Это значит перестать цепляться за ту боль, которую причинила утрата, и научиться жить с этой памятью. Время не стирает, но оно даёт возможность найти баланс. Мы носим любовь к бойцу внутри себя — и это становится источником силы, а не разрушения.

Утрата участника боевых действий отличается тем, что это шокирующий обрыв связи. Ещё вчера он звонил, вы его трогали, слышали его голос — а сегодня его нет. Первая стадия — это шок и неверие. Затем приходит чувство несправедливости. Добавьте к этому детали: сослуживцы привозят документы, идентификация по ДНК, иногда груз 200 приходит фрагментарно. Нет возможности попрощаться, задать последние вопросы, услышать последние слова. Это ощущение незавершённости накладывает двойную нагрузку. Женщина должна продолжать заботиться о детях, решать юридические вопросы, жить дальше — но внутри она словно робот, исполняющий функции. Живости, самой себя в ней нет.

Самая правильная формулировка здесь: «Я помню, я люблю, я живу».

Когда горе становится опасным для жизни и здоровья?

Особенность горя вдовы — это часто внезапный разрыв. Но опасность возникает тогда, когда женщина закапсулирует это состояние внутри. Либо она перестаёт выходить из дома и кормить детей, либо, наоборот, через неделю она улыбается и говорит, что всё хорошо, но при этом находится в постоянной тревоге. Она функционирует как механизм, но внутри пустота.

В такой ситуации важно дать себе право на чувства, дать им выход. Есть техники, которые помогают: написание письма, «стул» для разговора с умершим, чтобы договорить всё, что осталось недосказанным. Мы собираем шкатулку памяти: вспоминаем совместные моменты, что он любил, что вы любили делать вместе. Создаём объём памяти, который можно сохранить и любить, но при этом продолжаем жить здесь и сейчас.

Как сказать детям, что папы больше нет?

Это всегда коллапс для матери. Многие женщины не готовы говорить правду и тянут время, говоря: «Папа уехал, но когда вернётся — неизвестно». Ребёнок остаётся в неведении, но он всё чувствует. Обманывать здесь однозначно не стоит.

Ребёнку важно сказать, что отец погиб как герой. Можно использовать фразу: «Папы больше нет». Обязательно избегайте лжи об отъезде. Ребёнку важно сохранить гордость за отца. Мама в этот момент должна передать ему хорошие моменты, воспоминания: «Помнишь, как мы делали вот это?» — чтобы он чувствовал эту связь.

Я работала с мальчиком из приграничного района. Ему было всего 8 лет. Он пришёл в шортах, и я увидела ранение на ноге. Я спросила, что это, он сказал: «Это бомба». Родителей рядом не было. Он заплакал и сказал: «Я не хочу об этом говорить». Мы начали играть, отвлекаться, и только потом, постепенно, он смог рассказать. Но самое главное, что я сказала ему тогда: «У тебя есть бабушка, есть маленькая сестричка, ради которой стоит жить. Ты можешь научить её всему». Ребёнку очень больно, но важно дать ему опору и смысл.

Конфликт между матерью и вдовой: чья боль сильнее?

Это очень частая и сложная тема. Когда погибает боец, возникает конфликт между его матерью и женой. Обе его потеряли, но каждая считает свою боль главнее. Мать теряет часть себя, а жена теряет будущее. Я считаю, что боль нельзя взвешивать на весах. Она одинаковая. Она не бывает больше или меньше.

В своей работе я объясняю им это. Я говорю: «Вы обе потеряли близкого человека. У вас разная боль, но она несоизмерима. Мы не можем сравнивать, какая у неё тяжесть». И это очень важно донести. Мать теряет своего сына, жена — мужа. Конфликт возникает из-за неразделённой боли, и здесь задача — показать, что право на горе есть у обеих, и оно не требует сравнений.

---

Друзья, горе — это не то, с чем нужно справляться в одиночку. Я здесь для того, чтобы поддержать вас в этом непростом пути. Помните: вы можете любить память о человеке и продолжать жить. Это и есть самая важная работа.

Мамы, жёны, невестки — всем, кому сейчас тяжело и не с кем поговорить. Я работаю именно с этим. Не завтра, не через неделю — я берусь за работу в моменте, здесь, сейчас, за очень короткий срок.

Приходите поработать на платформу «Секвойя». Просто введите в поисковую строку моё имя (Анна Кычекова) или индивидуальный номер ID 34.

Кроме мам, есть жёны бойцов, это особая категория, и там своя энергия. Она и мать детям, и опора в доме, и сама в тревоге, и каждый день ждёт: «Как ты?» Её никто не спрашивает. Да, ей говорят: «Вот ты жена военнослужащего, особая категория», — да? Но есть же кроме статуса ещё жизнь обычная, когда хочется иногда и детям валить, и уже не хватает энергии, сил на всё.

Он ушёл — она была одна. Он приходит — она другая, это самостоятельная женщина, которая на себе всё тащит. Статус, в общем-то, в этом ей особо не помогает, да, может быть, финансово как-то есть.

Как работать с этими женщинами, которые тащат на себе всё и при этом они на пределе?

Первый шаг: право на слабость

Им важно дать право на слабость, первое. То есть нужно сказать: вы не обязаны быть сильной 24 на 7. Плакать и уставать для женщины — это нормально. Дать им возможность выйти этим чувством. И тогда они могут сказать: «Мне страшно», «Я больше так не могу», «Я устала», «Всё на мне», «Я не справляюсь».

И важно в этот момент тоже её поддержать, дать возможность ей понять, что это нормально. То есть нормализовать её чувства. Следующий шаг — научиться просить о помощи. У вас есть какие-то близкие, которые могут вас сейчас поддержать? Родные, знакомые, такие же жёны, как она, которые без поддержки, которые тащат всё сами на себе. Возможно, ввести какой-то режим заботы о себе. Вот эти 33 удовольствия как раз напоминают о том, чего она хотела бы, что она могла бы использовать.

Чувство вины: главный враг женщины

Во-первых, здесь будем честными: 90% женщин стесняются тратить деньги на себя, на своё удовольствие. Им стыдно это делать. Я просто с этим сталкивалась уже неоднократно. Они: «Как я пойду на массаж, я пойду с подружками в баню, пока он там умирает под таким риском». И здесь же тоже внутриличностный конфликт у женщины, с которым нужно работать.

Здесь какое-то определённое чувство вины. И в этот момент я им привожу пример про самолёт: в самолёте мы надеваем маску сначала на себя, потом на того, кто рядом — ребёнок или муж, неважно. Важно спастись самой. Ещё я им говорю о том, что они как сосуд: если сосуд полон, если он устойчив и стоит плотно на столе, в таком случае есть возможность поддержать, сказать какие-то добрые, тёплые слова.

Но тут важно работать с чувством вины. Оно обязательно есть: «Как он там, он под пулями, а я здесь развлекаюсь». И в этот момент поменять вот эти убеждения, напомнить, кто она, где она. Если она будет полна, если она сходит в сауну и потратит какую-то сумму, она сможет поговорить с ним и вдохновить.

У меня есть случай из практики, когда мы работали с женой военнослужащего, он дважды ходил туда. И в этот раз мы его вернули? Вернули благодаря именно этой работе, этим техникам. Все эти 33 удовольствия, 16 определений того, что она там хочет или любит, её женственности — чувство вины мы убрали.

А у них ещё одна из ситуаций в семье: почему муж пошёл на СВО? Дочь умерла от рака. Она потеряла ногу, долго умирала и умерла. И муж, чтобы справиться со своими эмоциями, ушёл на СВО и сказал, что будет разводиться. Жена в этот момент, конечно, испытывает колоссальный спектр чувств: и чувство вины, и страх, и боли, обиды, опять это состояние брошенности. Но я как специалист считаю, что все эти процессы, которые происходят с мужьями, будь он военнослужащий или кто-то другой, заложены в детстве. И тут важно найти ту самую «резиновую ленту», пройтись по ней и найти, где она чувствовала себя брошенной, где она чувствовала себя ненужной.

Вопрос с деньгами — это вообще отдельная история. Тратить эти деньги мужа — там огромное чувство вины. И важно снимать этот пласт, пройтись по этой резиновой ленте, где она в детстве чувствовала это чувство вины. Отношения с деньгами — это как отношения с мужчиной. И это очень-очень важно.

Конфликт трёх: мама, жена и вернувшийся боец

Очень часто мама считает, что у неё такой ребёнок замечательный, он герой, и она недостойно себя ведёт, недостойно живёт, недостойно воспитывает его детей. А женщина такая: «Алло, я с ним живу. Я с ним живу в постели. Я с ним живу, когда он приходит, я воспитываю его детей». И вот эти две глыбы очень часто схлёстываются, и получается конфликт. Мы это видим на телевидении очень часто.

Каждая из них тянет одеяло на себя. Мать хочет вернуть сына, которого она знала, и хочет как-то к нему прикоснуться, быть с ним. А жена хочет мужа, которого она когда-то отпустила на СВО, но он всё равно приходит другой, а она хочет того мужчину, который был тогда. И он между ними. Мама любит, но он другой — уже другое качество отношений с мамой. И жена тоже ждала одного, пришёл другой. И он между ними.

Здесь самая главная задача — не выбрать правую сторону. Нет такого. Здесь задача, чтобы они услышали друг друга. А что там происходит? Мать боялась потерять сына — её чувства нормальные. А жена хочет близости, она устала ждать. Сам боец чувствует вину и давление от этих двух женщин, которые ему близки и дороги, которых он любит.

Я их разделяю. Первоначально я их разделяю, если они пришли, конечно, всем треугольником. Здесь важно разобрать конфликт без обвинения. Научить говорить через «я-сообщение», «я чувствую». У меня была история, когда они сидели втроём и началась определённая перепалка, внутренний семейный конфликт. Я говорю: «Подождите, этим вы займётесь дома, здесь мы работаем». Давайте каждый выступит. И прямо разделить их на роли — это очень важно.

Научить говорить через «я-сообщения». Например, жена: «Мне тревожно, что ты ушёл. Я переживала, я боялась». По отношению к матери: «Я ревную, я хочу, чтоб ты мне уделил внимание». Здесь важно выработать определённые правила. Ограничить время, например, один на один с каждым. Чёткие границы выстроить. Например, жена говорит: «Вечер только мы вдвоём». В субботу мы едем к маме, ужин раз в неделю. В этом направлении очень важно работать.

Когда расставание — это милосердно?

Бывает так, что боец вернулся, закрылся, стал другим. Жена ждала одного человека, вернулся другой. С ними там чего только не происходит на зоне боевых действий. И возникает вопрос — милосерднее для всех разойтись?

Здесь нет универсального ответа. Тут с каждым надо смотреть индивидуально. Расставание может быть милосердным, когда отношения стали опасными — агрессия, насилие, долгие попытки наладить общение, а страдания продолжаются. Близкие на грани срыва — вот здесь, возможно, расставание и будет милосердным.

А если восстановление возможно, там всё по-другому. Там возможность самого бойца работать над собой, какая-то терапия, способность семьи принять нового человека. Он действительно новый, другой. Время и терпение — это тоже очень важно. Решение должно быть осознанным, а не продиктовано страхом.

Ещё иногда я делаю метод с подсознанием — со стулом. Пришла жена, говорит: «Я хочу с ним разойтись, всё, я больше так не могу». Я предлагаю второй стул: «Попробуйте сесть на этот стул, вот здесь вы развелись». И когда она садится на этот стул, она иногда не может на него сесть. Когда она не может сесть — я сохраняю их отношения. А если она может туда сесть уверенно — тут тоже нужно смотреть.

Были истории, когда жена на эмоциях садится на этот стул. Но когда я спрашиваю: «А что вы сейчас чувствуете? А о чём вы думаете? А что бы вам хотелось сделать?» — там абсолютно противоположность тому, что она в разводе. И когда я вижу это подтверждение подсознательного процесса о том, что она действительно хочет разойтись — тогда да, тогда милосердно разойтись. А если этого процесса нет и она не может сесть на этот стул — тогда мы стараемся сохранить отношения и работаем в семье.

Ещё я использую методику: прошу их рассказать, как вы живёте. И тут начинается: «Я одна, я никому не нужна». — «Подождите, точно ли мне это надо?» И у них такой разворот сознания происходит: «Может, мне над собой поработать? Может, не всё так потеряно? А дети, они никому не нужны. У него новая жена, он сконцентрировался на её детях, а мои дети никому не нужны». И вот тут у женщин включается рубильник в обратную сторону, и она начинает работать с собой. Конечно, такие очень красивые процессы на самом деле.

---

Мамы, жёны, невестки — всем, кому сейчас тяжело и не с кем поговорить. Я работаю именно с этим. Не завтра, не через неделю — я берусь за работу в моменте, здесь, сейчас, за очень короткий срок.

Приходите поработать на платформу «Секвойя». Просто введите в поисковую строку моё имя (Анна Кычекова) или индивидуальный номер ID 34.

Открытые люки: три состояния, которые нельзя игнорировать

В своей работе с бойцами я использую несколько видов тестирования, в том числе шкалу Бэка для диагностики депрессивных состояний. Когда человек набирает девять баллов по этой шкале — это уже сигнал о суицидальных мыслях. При ответах на вопросы видно, что происходит внутри. Я называю это состояние «открытый люк». Таких люков у нас три: убить себя, убить другого и сойти с ума.

У меня есть антисуицидальный контракт, который мы проговариваем. Вторая позиция — убить другого — бойцы отрицают чаще всего, они не могут даже ответить на это. Поэтому первостепенная задача — заключить этот контракт, проговорить его вслух.

Этапы принятия травмы: от шока до возвращения к жизни

Когда человек получает тяжёлое ранение, он испытывает шок. Состояние отрицания происходящего. Главное сейчас — выжить. Потом он поступает в госпиталь, и начинается следующий этап: гнев и обида. Ему становится очень плохо, он злится на противника, не понимает, что происходит. Где его конечность? Например, нет руки.

Был у меня боец, потерял руку. Молодой, 23 года. Есть жена, есть мама. И в 23 года у него уже нет руки. В такие моменты бывают и слёзы. Потом наступает депрессия — чаще всего. И только потом — принятие.

В такой работе главное — терпение и вера. Вера в человека. В этого бойца или женщину — неважно, кто бы это ни был. Это не приговор. Это этап, который важно и нужно пройти. Жизнь даёт возможность научиться жить по-другому.

Каждый маленький шаг, который они совершают вперёд — рядом со мной или сами по себе — это победа. Победа, которая приближает к полноценной жизни.

Я всегда им говорю: возвращение домой — это только начало пути. Они защищали Родину. Я им иногда говорю: «Спасибо, что вы там были, вы герои. Пока вы были там, я всю жизнь спокойно здесь». Это очень важно. Важно услышать это от родственников. И родственникам тоже это проговорить, чтобы они это озвучивали.

Когда человек говорит: «Хорошо, что не выпилился»

Были у меня случаи, когда я видела, что у человека нет ресурса жизни. Как тот боец с сопротивлением. Первое, что он сказал на вопрос «Как у вас дела?» — «Хорошо, что не выпилился».

В этот момент важно, чтобы он просто ходил. Он говорил мне: «Я не знаю, зачем я здесь, но я вхожу к вам». Я попросила его прийти. Он приходил. Были приступы агрессии: «Зачем я здесь? Для чего я здесь?»

Тут важно просто разговаривать. Просто слушать. Как прошёл твой день? А что было сегодня? Переключать фокус с плохого на хорошее. Важно проработать травматический опыт. Но чтобы до него добраться, нужно пройти через слой обиды, гнева, шока.

Ещё у них очень часто возникает чувство несправедливости: «Почему со мной так? Почему я стал таким? Как мне дальше жить?» Очень много вопросов. Но я как психолог являюсь их зеркалом. В этот момент я объясняю: я не могу дать готовых ответов. Важно, чтобы эти ответы ты нашёл сам внутри себя. И они у тебя есть. Это очень важно.

Упражнение Юнга, которое показало, что человек хочет жить

У меня есть ещё одно упражнение, разработанное Юнгом. Я делала его с тем бойцом, который не хотел жить. Я попросила написать 16 определений смерти. Мы написали семь. Шесть определений были именно про смерть — я сейчас не вспомню, что там было. А седьмое — «начать всё сначала».

В этот момент я поняла, что подсознание работает именно так. Это очень важно — подсознание хочет жить, оно хочет выжить. Я подсветила это внутри него. И когда он увидел этот седьмой пункт, мы перестали делать упражнение. Просто отложили и улыбнулись. Мы поняли: человек хочет жить.

Самый опасный период: первые пять дней

Помощь нужна буквально сразу. На третий день после травмы человек уже погружается в деструктивные мысли. На пятый день возрастает риск суицидальных мыслей. Между этими пятью днями необходимо оказать ему первую помощь: психологическую, эмоциональную. Стабилизировать. Возможно, таблетки.

На десятый день формируется устойчивый паттерн негативного поведения. Человек начинает вести себя деструктивно.

Первые дни человек очень восприимчив к помощи. Острые эмоции легче всегда проработать. Это как рана: когда она открыта, ты можешь её быстро очистить, сделать что-то. У меня были истории, когда мне звонили во время обеда и говорили: «Прими срочно бойца, срочно нужно». Я отказывалась от обеда и шла принимать человека.

Как действовать в кризисной ситуации

Если речь о суициде, важно переключить человека на жизнь. На то, что у него может быть. На то, что у него здесь и сейчас. Включить взрослое рациональное состояние.

Дать стакан воды. Озвучить пять предметов в комнате. Дыхание квадратом — дыши. Очень низкий тембр голоса. Ни в коем случае не зеркалить его поведение. Просто находиться рядом.

Это работает и с детьми, и с агрессией — та же история. Важно быть рядом, не отражать. Не играйте в пинг-понг с клиентом никогда. Вы должны быть устойчивы. Заземлиться самостоятельно.

Я понимаю: когда близкий человек истерит, или истекает кровью, или собирается что-то с собой сделать, в этот момент земля уходит из-под ног. Хочется включиться в такой же процесс — либо защищаться, либо нападать. Важно отключиться.

Я говорю: «Представьте, что вы сосед». Это не ваш близкий человек. Это помогает отключить внутренние процессы, внутренние эмоции. Либо встаньте на табуретку — представьте, что вы стоите сверху и смотрите на это. Тогда вы можете только помочь. Наша задача — помочь, а не спасти.

История девочки, которая выпила растворитель

Была история с ребёнком. Подростки — у них очень лабильная нервная система. Мир ускоряется, а нервная система детей не всегда успевает. Воспитание, которое было у родителей, не всегда подходит той нервной системе, которая сейчас есть у детей.

Ко мне пришла девочка. Она выпила растворитель. Она не хотела жить. Она хотела донести этому миру, что она некрасивая, что она невидимая, что ей не хочется ходить в школу, что у неё нет друзей. Вопрос коммуникации.

Важно просто переключать человека. Я говорю: «Я ничего с тобой не хочу делать. Я не буду сейчас задавать вопросы. Давай просто посидим. Давай попробуешь объяснить, что это было?»

Я всегда задаю вопрос: «А что это было?» И когда человек возвращается к себе, он понимает: «А что я сделал? Для чего я это сделал? Что я пытался донести?»

Когда ты знаешь ответы — вот суицидальные истории: что это? Это способ коммуникации. Ты пытался что-то докричать, что-то донести — и тебя не услышали, не поняли. Ты как будто присоединяешься к клиенту в этот момент.

Или ты считаешь себя некрасивым, ненужным, брошенным, каким-то не таким. На самом деле с тобой всё так. Ты уже есть. Ты уже ходишь, ты уже здесь.

В этот момент важно использовать все техники: тихий тон, спокойный, заботливый. Полноценное участие. Я говорю родителям: неважно, сколько времени вы потратите — важно как. Уберите телефоны, отключите всё, что отвлекает. Будьте внимательны. Смотрите ребёнку в глаза. Прикосновения — если это подросток, важно потрогать за плечи, дать возможность найти контакт с телом. Где твоё тело? Какой ты? Контакт с глазами, контакт с телом.

История, которая переворачивает понимание жизни и смерти

Я часто рассказываю на терапиях одну историю. В начале моей практики меня попросила прийти в больницу женщина — её дочка, молодая девчонка двадцати трёх лет, напилась таблеток из-за мужчины, который её обманул. Спасти её уже не было возможности — медленно отказывали органы один за другим. Она лежала и плакала, говорила маме: «Я хочу жить». Но умирала в течение двух суток. Врачи ничего не могли сделать, они предупредили маму.

И когда я рассказываю эту историю на терапиях, у клиентов переворачивается понимание жизни и смерти. Молодая девушка осознаёт, что хочет жить, но возможности уже нет.

---

Если у вашего близкого были попытки суицида — не пугайтесь, не впадайте в панику, ступор — приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня мы говорим о том, о чём в обычной жизни не принято говорить вслух. Когда боец вернулся, но смотрит сквозь тебя, получил ранение и не знает, кто он теперь. Когда у него случается острая реакция — он то молчит, то его трясет, то он взрывается, не спит, не узнаёт себя. Семья рядом, но достучаться до человека, который вернулся с СВО, невозможно. Это реальность тысяч и тысяч семей.

Я — Анна Кычекова, нейропсихолог, работаю с бойцами в реабилитационном центре «Сила духа» по президентскому гранту. И сегодня я хочу рассказать вам, что на самом деле происходит с ребятами, когда они возвращаются, и как с этим можно жить дальше.

Как я пришла в эту работу?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. И в этот момент я поняла, что я хочу быть рядом с ними и помогать им. Меня это настолько задело за душу — когда с зала все аплодировали, все встали, полный зал народа, международная конференция, и эти люди уходили прямо оттуда на фронт.

А потом появилось предложение участвовать в проекте президентского гранта «Сила духа». Скинули запрос: «Кто хочет». Я согласилась. Очень переживала, справлюсь-не справлюсь, но поняла, что вот эта точка, которая произошла на конференции, она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать, что это место там, где я хочу быть. Я хочу помогать этим бойцам.

Помню первый день, первую группу — четыре человека. Грант целенаправлен на потоки: по два месяца бойцы ходят в реабилитационный центр, идёт психологическая поддержка, поддержка сенсорного терапевта, многих других специалистов.

С чего начинается работа с бойцом?

Первое, что я узнаю у бойца — каким образом у него получено ранение. Огнестрел или минно-взрывное — это достаточно важно, потому что это абсолютно разные психологические истории.

Когда стреляют в человека — это прямая травма убийства. Ты чувствуешь, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. У меня из последнего боец — и мина взрывная, и четыре раза в него стреляли. Когда они эти вещи рассказывают, это очень-очень трогает душу.

Когда его хотели убить именно огнестрельным ранением — тут вопрос в том, насколько в нём этот гнев на противника направлен. Этот гнев он взял с собой в этот мир, он его принёс, и он будет им делиться. А если минно-взрывное — война как будто нормально, это неизбежно, «задело». Психологически это абсолютно разные вещи.

Я обязательно это уточняю, смотрю характер ранения. Для меня важно не просто оказать психологическую поддержку, а помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. Потому что у них очень часто потеря идентичности. Им необходимо адаптироваться к этой жизни.

Почему они не спят и что такое сны?

Им очень часто снятся сны. Они всегда воюют. Во сне они всегда воюют.

У меня был боец, который прошёл две войны. У него было сложное ранение, нет ноги. И неделю без этой ноги он не мог добраться до своих и до госпиталя. Неделю он пробыл в подвале. Когда он рассказывает эти вещи, это прямо берёт за душу. Из-за этого у него произошла бессонница.

В конце терапии он пришёл и сказал: «Анна Алексеевна, у меня был сон». Я говорю: «Какой сон?» Он говорит: «Ко мне пришёл клим». Я говорю: «Какой клим?» Он говорит: «Я не знаю, у нас нет такого в окружении. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой»».

Представляете? На этом его бессонница действительно закончилась.

Работа со снами — это очень важно. Когда я спрашиваю «Снятся сны?» — это выход бессознательного, тех процессов, которые не усваиваются в психике. Важно, чтобы они выходили. Когда бойцу снится сон — это замечательно, потрясающе.

А если сны не снятся?

Это говорит о том, что сработал защитный механизм психики. В порядке человек не всегда может быть.

У меня сейчас боец, он работал в МВД. Он и в морге был, психика подготовлена. Я провожу тестирование: ПТСР, бессонница, панические атаки — три самых важных момента. Он говорит: «Нет, у меня сейчас ничего нет». И когда мы разбирали его историю, поняли, что это благодаря тому, что он работал до этого в МВД. Он говорит: «Я был в морге, я видел разные вещи, моя психика подготовлена». И те, кто идёт туда осознанно, они тоже более-менее подготовлены.

Что делать, когда бойца накрывает паническая атака здесь и сейчас?

Острая стрессовая реакция — когда человека трясёт, он не может говорить, уходит в себя или взрывается. У меня два раза были такие истории прямо в кабинете. Потому что происходит очень глубокая работа. Когда они начинают делиться информацией, задействуется девятнадцатый блок мозга. Как нейропсихолог, я это понимаю. Возвращаясь к воспоминаниям, человек заново всё это проживает — эмоционально, физически, всеми способами.

Когда их начинает трясти — я помню, он прямо кричит и говорит: «Что ты со мной сделала?»

В этот момент важно создать безопасное пространство. Спокойно, я здесь, я рядом. Главное — сделать интонацию чуть тише, чем у него. Прямо намного тише. Заземлить его интонацией, создать безопасное пространство. Если возможно — установить физический контакт, плечо: «Тихо-тихо, я рядом, всё хорошо, успокойся». Говорить уверенным, тихим голосом.

Помогает метод «пять предметов»: «Давай найдём пять предметов в кабинете. Что ты видишь?» Бывает, бойцы обращаются дистанционно, говорят: «Паническая атака началась». Я говорю: «Пять предметов. Пиши». Шкаф, стол, стул — он приходит в норму.

Ещё есть хороший метод — руку на сердце. При давлении на сердце успокаивается нервная система. Тут же слушаешь сердцебиение — в порядке.

Чего категорически нельзя делать в такой момент?

• Нельзя игнорировать их состояние.
• Нельзя критиковать или осуждать («что ты делаешь, как ты себя ведёшь»).
• Нельзя требовать взять себя в руки.
• Нельзя оставлять одного, выбегать из помещения.
• Нельзя давать советы или продолжать терапию («а что тебя тревожит?» — так не работает).

Важно стабилизировать, поддержать, успокоить, дать возможность заземлиться.

Почему боец один, даже когда он дома?

Когда боец вернулся физически — он дома. Но внутри он всё ещё там. Он говорит мало, реагирует не так, смотрит сквозь тебя. Семья вроде бы рядом, но он один.

У меня был сложный боец с сопротивлением. Молодой парень, нога была на месте, но не функционировала. До ранения он весил 120 кг, метр девяносто роста, был красивый. А стал метр восемьдесят.

У него было чувство вины. Первое, с чем я начинаю работать — это чувство вины. Чувство вины за то, что остался жив. «Как я вернулся? Почему я вернулся, а эти 16 лет? Как так?» Это те вопросы, которые они задают.

Они теряют идентичность. Он говорит: «Я даже пакет не могу поднять». Он молодой, ему необходимо создавать семью, продолжение рода. И он понимает, что этого сейчас нет.

И самое страшное — его семья не поддерживала. Ни мама, ни отец, ни сестра, никто. «Ты вот зачем туда пошёл, зачем туда сходил».

Вот тут важно создать безопасное пространство, произнести те слова, о которых я говорила, найти контакт с телом. Рука на сердце — почувствовать это тело. Работаем с когнитивными искажениями через КПТ: «А действительно ли это так? А какие у тебя есть факты? Какое подтверждение тому, что ты говоришь?»

Потом учимся техникам взаимопомощи. И обязательно вовлекать семью в процесс восстановления. Но прежде всего самому бойцу нужна опора, где он должен вспомнить, что он — герой.

Упражнение, которое очень помогает в острой фазе стресса

У меня есть одно хорошее упражнение. Я использую его и для бойцов, и для приграничных районов. В течение пяти минут нужно говорить о себе хорошие вещи.

Казалось бы, пять минут. Всего лишь пять минут. Но это кажется вечностью, когда ты говоришь сам о себе.

Я беру бойца и говорю: «Какие у тебя есть преимущества? Что ты умеешь? В чём ты классный?»

И вот пять минут, а он думает — «когда же уже время?» Прошла только минута, а ему кажется, что прошло пять. Здесь работа идёт с подсознанием. Первое — что наложилось от общества. Второе — что наложилось от родственников или он сам додумал. И третье — работа с подсознанием, то, что есть на самом деле.

И с женщинами это ярко видно, и с бойцами. Казалось бы, простое упражнение — пятиминутное. Но они уходят, и прямо видно блеск в глазах. Они вспоминают, кто они, какие они.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, пишите в комментариях. Есть ли в вашей жизни такой человек: муж, сын, брат, отец? Как он себя чувствует? Что с ним происходит? Что вы рядом с ним чувствуете? Это самое важное.

Я рядом. Мы рядом. И помните: пять минут в день, чтобы вспомнить, какой ты классный, — это может изменить всё.

---

Приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня я хочу поговорить о том, через что проходит человек, когда его жизнь меняется в один миг. Это необязательно боец, пришедший из зоны СВО. Инвалидизация, получение тяжёлой травмы может случиться и в обычной жизни. Но путь, который проходит психика, везде одинаков.

Какие этапы проходит человек после травмы?

Когда случается беда — например, боец получает тяжёлое ранение, — он испытывает шок. Это первая реакция — отрицание. В этот момент есть только одна мысль: «Что произошло? Главное — сейчас выжить».

Потом человек поступает в госпиталь, и на смену шоку приходит гнев и обида. Ему становится очень плохо. Он злится на противника, он не понимает, что с ним происходит, он не знает, где его конечность.

Вот пример. Ко мне пришёл боец, молодой парень, 23 года. У него есть жена, есть мама. И он потерял руку. В 23 года у него уже нет руки.

За гневом обычно приходит депрессия. И только потом, постепенно, наступает принятие. Это как открытый люк, как я это называю. У нас их три: убить себя, убить другого и сойти с ума.

В такой работе главное — терпение и вера. Вера в то, что для человека это не приговор. Это этап, который важно и нужно пройти. Жизнь даёт возможность научиться жить как-то по-другому.

Каждый маленький шаг, который они совершают вперёд — это победа. Победа, которая приближает к полноценной жизни.

Я всегда им говорю: «Возвращение домой — это только начало пути». И очень важно, чтобы они услышали от родных: «Спасибо, что вы там были. Вы герои. Пока вы были там, мы жили спокойно». Это нужно проговаривать. Это очень важно.

Почему так важно не упустить первые дни?

Помощь нужна буквально сразу. На третий день человек уже погружается в деструктивные мысли. На пятый день возрастает риск суицидальных мыслей. Именно между этими днями необходимо оказать первую помощь: психологическую, эмоциональную, стабилизировать состояние. На десятый день формируется устойчивый паттерн негативного поведения.

Первые дни человек очень восприимчив к помощи. Острые эмоции всегда легче проработать. Это как рана: когда она открыта, вы можете её быстро очистить и сделать с ней что-то.

Что делать, если вы видите, что у человека нет желания жить?

Были такие случаи. Помню бойца с сопротивлением. Первое, что он сказал: «Хорошо, что я не выстрелил». Но он ходил ко мне. Он говорил: «Я не знаю, зачем я здесь, но я вхожу к вам». Были приступы агрессии: «Зачем я здесь? Для чего?»

Здесь важно просто разговаривать. Просто слушать. Спрашивать: «Как прошёл твой день? А что было сегодня?» — переключать фокус с плохого на хорошее.

Конечно, нужно проработать травматический опыт. Но чтобы до него добраться, нужно убрать слой обиды, гнева, шока. Ещё у них очень часто есть чувство несправедливости: «Почему со мной так? Почему я стал таким? Как мне дальше жить?»

Я — психолог. Я являюсь их зеркалом. Я не даю готовых ответов. Важно, чтобы эти ответы человек нашёл сам внутри себя. Они у него есть.

Как понять, что подсознание человека хочет жить?

У меня есть одно классное упражнение, разработанное Юнгом. Я попросила того самого бойца написать 16 определений смерти. Мы написали семь. Шесть определений были про смерть, а седьмое было: «Начать всё сначала».

В этот момент я поняла, что подсознание работает именно так. Оно хочет жить. Оно хочет выжить. И здесь важно подсветить это для самого человека. Когда он увидел этот седьмой пункт, мы просто отложили упражнение и улыбнулись. Мы поняли, что человек хочет жить.

Поэтому в работе я использую шкалу Бэка для диагностики депрессии. И когда я вижу, что в подсознании у бойца всё в порядке, его можно отпускать. Хотя бы домой.

Как вести себя близким и как не навредить в момент кризиса?

Если вы рядом с человеком, который находится в остром состоянии, важно помнить несколько правил.

Во-первых, не играйте в пинг-понг. Не отражайте его поведение. Если он кричит и истерит, не включайтесь в тот же процесс. Вы должны быть устойчивы. Я всегда говорю: «Представьте, что вы сосед». Это помогает отключить внутренние эмоции. Либо встаньте мысленно на табуретку и посмотрите на ситуацию сверху. Тогда вы сможете только помочь, а не спасать.

Ваша задача — помочь, а не спасти.

Во-вторых, используйте техники заземления. Переключите внимание на то, что здесь и сейчас: дайте стакан воды, попросите назвать пять предметов в комнате. Дыхание квадратом работает отлично.

Тон должен быть низким, спокойным, заботливым. Полноценное участие. Неважно, сколько времени вы потратите, важно как. Уберите телефоны, отключите всё, что отвлекает. Смотрите в глаза. Прикосновения помогают вернуть контакт с телом: «Где твоё тело? Какой ты? Что ты?»

Что делать, если человек совершил попытку суицида?

Я всегда задаю вопрос: «А что это было?» Когда человек возвращается к себе, он вдруг понимает: «А что я сделал? Для чего я это сделал? Что я пытался донести?»

И тогда ты объясняешь: это способ коммуникации. Ты пытался что-то докричать. Тебя не услышали, тебя не поняли. Ты считаешь себя некрасивым, ненужным, брошенным, «не таким». Но на самом деле с тобой всё так. Ты уже ходишь. Ты уже здесь.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом.

Просто введите в поисковую строку моё имя или индивидуальный номер ID 34.

Я рядом. Мы рядом.

Когда мы говорим о СДВГ (синдроме дефицита внимания и гиперактивности), я всегда начинаю с главного: это не модный тренд и не следствие плохого воспитания. В моей практике и, честно говоря, по моим личным наблюдениям, это особенность работы мозга, которая встречается практически у каждого второго. Просто проявляется она в разной степени.

С точки зрения нейропсихологии, у таких детей ослаблены функции префронтальной коры — того самого «управляющего блока», который отвечает за планирование, контроль импульсов, переключение внимания и рабочую память. И моя цель — не исправить это волшебной таблеткой (у меня её нет), а создать для ребенка внешние моторы. Научить его концентрироваться в моменте, причем через тело, потому что, как я всегда говорю, я не могу залезть им в голову, я могу работать только через тело.

Как мы начинаем работу? С тела и дыхания

Первое, что я делаю в кабинете — даю детям двигательные упражнения на растяжку и расслабление. У таких ребят тело очень зажато. Мы учимся дышать — диафрагмальное дыхание, дыхание квадратом. Это помогает запустить нервную систему (парасимпатику и симпатику), чтобы успокоиться или, наоборот, собраться. Потом идут упражнения на внимание и память, тренировка самоконтроля.

Я всегда говорю родителям: это можно делать и дома. Например, мы играем в «Светофор»: зеленый — бежим, желтый — идем, красный — стоп. Таким образом ребенок учится контролировать себя. Обязательно работаем с пространственным представлением. Это база.

Кстати, маленький лайфхак для родителей: если ваш ребенок делает уроки и одновременно слушает музыку или смотрит TikTok — не ругайте его! Это потрясающе. Ему важно сконцентрироваться, и многозадачность ему в этом помогает. Чем больше задач, тем ему комфортнее. Это правда. У меня есть клиентка 17 лет, и когда мы с ней обсудили, что ей будет легче выполнять четырехчасовое задание в университете, если одновременно заниматься тремя делами, она даже не ожидала такого эффекта.

Почему детям с СДВГ нужна особая стимуляция

Я знаю, что в Европе, например, в классах для таких детей есть специальные резинки под партами, чтобы ребенок мог стимулировать мозг движением. В моем кабинете стоит подставка под ноги. Дети сидят, выполняют упражнения за столом и одновременно постукивают ногами. Им от этого комфортно, они довольны. Многие родители не знают, что при СДВГ необходима стимуляция, чтобы мозг работал быстрее, ведь иначе концентрация теряется.

Что делать, если воспитатели и учителя не понимают?

У меня часто происходит такая история. Приходит мама с пятилетним ребенком и жалуется на садик. У мальчика не получается спать тихий час, и воспитатели сажают его на лавочку, пока другие дети играют. Он начинает грызть ногти, у него растет тревожность, ощущение, что он «какой-то не такой». Я спрашиваю: «Сколько детей в группе?» — «Трое». В такой ситуации я всегда прошу родителей поговорить с педагогами. Если есть потеря концентрации, ребенка нужно увлечь, а не наказывать статичностью.

Или вот случай в школе. Учительница сказала ученику с СДВГ, у которого упали вещи (потому что он крутился и вертелся): «Собери свои шмотки». Это было очень некрасиво и унизительно. Ребенок написал заявление на педагога, собрал подписи учеников, и мы добились, чтобы внутри школы провели работу. Потом мы удивляемся, откуда берется буллинг. А ведь многие учителя сами не понимают, что это особенность мозга.

Я иногда прошу педагогов: «Дайте ребенку попрыгать 15–20 минут после того, как он посидел». Пусть попрыгает возле парты — и вы увидите, как изменится результат.

Что делать, если диагноз есть, а помощи нет?

Я слышала, что за границей детям до 18 лет выписывают специальные препараты, которые помогают стабилизировать состояние. Да, это хороший внешний инструмент, помогающий человеку влиться в общество. Но у нас в России многие из этих препаратов приравнены к наркотическим, и родители, привозя их из-за границы, могут попасть под статью. Это реальная практика.

Качество жизни таких детей сильно страдает. И моя задача — объяснить родителям и учителям главное: мозг так работает, он так устроен. Это как цвет глаз — карие не станут зелеными завтра. Это неизбежно. Но мы можем помочь. И без таблеток — через тело, движение, понимание и индивидуальный подход.

Ребенок не справляется сам. Наша задача — помочь ему справиться, быть рядом и нормализовать жизнь в семье. Когда мама понимает, почему ребенок ведет себя так, а не иначе, она перестает ругать и начинает поддерживать. И это уже огромный шаг к успеху.

---

Если у вашего ребенка (маленького дошкольника, подростка или студента) есть признаки СДВГ, которые мешают учиться — приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.