Метка: Кризисный психолог

Материнское сердце разрывается между любовью и страхом, долгом и болью. Что происходит с женщиной в момент, когда она отпускает своего ребёнка туда, откуда он может не вернуться?

Момент проводов на войну — точка невозврата

Момент проводов — это, наверное, одна из самых тяжёлых точек в жизни матери, в жизни каждой матери. В эти минуты её душа словно разрывается между любовью и страхом, между долгом и какой-то болью.

В момент прощания у матери самое важное — это острый страх за жизнь сына. Картинки перед глазами: «А вернётся он или не вернётся?» Сердце сжимается так, что невозможно дышать.

Беспомощность и потеря контроля

Беспомощность — она больше не может его защитить. Она привыкла его маленького защищать, а сейчас она отпускает его туда. Это ощущение потери контроля, и это иногда парализует.

Боль расставания — как будто часть её уходит от неё самой. Это даже похоже на то, как они говорят, на смерть. На маленькую смерть, когда её сын уходит.

Вина и самообвинение

«А я же говорила. А если бы я отговорила? А если бы я его всё-таки не отпустила? Может, я что-то упустила? Но почему так сложилось?»

У меня была история. Работала с вдовами, и к нам приехали коллеги с Москвы, психологи. Вошли все коллеги, кроме одной. Я говорю: «А почему вы не зашли?» Она говорит: «Я не могу». Я говорю: «Почему?» Она говорит: «А у меня сын воевал».

Наоборот, надо было зайти. И по итогу в коридоре мы оказывали психологическую помощь в течение 10 минут, но в этот момент она даже не могла войти в кабинет к этим вдовам. Она боялась, ей было страшно. У неё тоже там вина, самообвинение.

Острый эмоциональный шок

В эти моменты они ещё пытаются быть сильными. Состояние, когда мать провожает сына, называется острый эмоциональный шок.

Тело реагирует физически: ком в горле, нехватка воздуха, слабость в ногах. Время замедляется, и каждое объятие, каждое слово — на вес золота.

У меня была история: ко мне обратилась одна из мам, которая провожала своего сына. У неё в голове крутилась только одна мысль: «Только бы вернулся, только бы живой». Будь осторожен, сынок. «Я в тебя верю, у тебя всё получится». Главное — вернись.

Она рассказывала: когда поезд тронулся, она не могла даже пошевелиться. Тело окаменело. И снова эти слова: «Только бы вернулся, только бы живой».

Как помочь маме в этом состоянии

Мы начали с ней работать. Она пришла именно с таким запросом. Мы записывали три маленькие благодарности за день. Важно оставаться здесь и сейчас, не быть с ним и не думать о будущем или прошлом — находиться прямо в моменте.

Создать шкатулку памяти — складывать туда маленькие воспоминания о сыне. Вот он живой. Вот он потом придёт, она достанет эту коробку памяти, которую вырезала, старалась, каждый день складывала какие-то минутки, и ему это всё подарит и покажет.

Когда боец без вести пропавший

С утра до вечера они начинают струдировать информацию, каналы, все коммуникации. В этот момент важно задать элементарный вопрос: «Зачем?» И близким это может сделать не только психолог, это может сделать и близкий человек.

«Зачем вы это делаете?»

«Ну, вдруг он там?»

Хорошо, он там. А дальше что?

Кто-то смотрит каналы, где выкладывают груз-200, пытается разглядеть. Кто-то татуировки разглядывает: «Вот у него была татуировка в виде орла на правом плече». Ему важно там найти.

В этот момент нужно объяснить: нужно находиться здесь и сейчас. Если даже он вернётся, если даже он не вернётся — важно продолжать жить. Важно продолжать существовать. Включиться в этот процесс, чтобы, может быть, поделиться потом своей историей с другими, как вы с этим справились. Помочь кому-то другому. Обратиться за помощью к психологу. Обратиться в церковь. Обратиться в благотворительные фонды. Найти внешнюю поддержку.

Нормализация чувств

Важно понимать: у мамы возникающий острый болевой шок, эти чувства — нормальные. Нормализация — это очень важный момент.

Иногда люди приходят: «Вот у меня паника, вот я боюсь, я переживаю, он не выходит на связь». Говорю: «Ваши чувства нормальны. Когда ваш любимый человек не выходит на связь, это, конечно, тревожит. Вы же в порядке, поэтому вы так реагируете».

Поддержка матери — что действительно нужно

Маме в первую очередь нужна поддержка. Это болезненная для неё ситуация. Важно дать ей выговориться, без осуждения, с принятием.

«Я понимаю, что вам больно. Я понимаю, как вам больно, как вам страшно».

Прежде всего это страх, чувство вины. Весь спектр чувств перемешивается. Важно сказать: «Вы потеряли образ сына, а не самого сына». Отделить этот образ, который она рисует в худшем моменте, от её сына. Объяснить ей: не представляйте эти картины. Он всё ещё ваш сын.

Когда сын возвращается другим

Мать проводила сына. Он возвращается, она дождалась. Ей полегче. Но женщина смотрит на своего сына и не узнаёт его. Она же отправила одного, а пришёл мужчина, который видел смерть, видел тела разорванные, видел, как предают, видел, как выручают. Совсем другой человек.

Он, возможно, молчит, он реагирует не так, как раньше. И она задаёт вопрос, который разрывает её изнутри: «Кто ты? Вернулся мой сын? А убивал ты или нет?»

Как работать с мамой, которая не может принять вернувшегося сына

Первое — выслушать, дать выговориться, дать высказаться, не вставать ни на чью сторону. Задача психолога — быть рациональным, быть заботливым, быть поддерживающим.

Я их разделяю. Отдельно боец, отдельно её сын и отдельно мама — для того, чтобы стабилизировать обоих.

Мать боялась потерять сына, теперь ей тоже страшно. Она задаёт вопрос: «А ты убивал?» Мать не может поверить, что её родной, маленький ребёнок, которого она так любила, который ей помогал, заботился, стал убийцей. Это самое страшное для матерей. «Как это мой сын? Я его растила, хотела, чтобы он стал добрым, хорошим. А тут он воевал».

Здесь важно объяснить. Я психолог, работаю с бойцами, и я могу прямо ей донести: не всё так просто. Он защищал Родину, он отдавал долг, он у вас герой, у него есть награды, медали. Посмотрите на это.

Если она жалуется на агрессию, важно посмотреть, какая у них коммуникация, кто на чью сторону встаёт. Её нужно вернуть к тому пятилетнему сыну, который заболел, который плачет. Она не может его вылечить, но она может быть рядом, принести воды, позаботиться о нём. Эти моменты очень важны, когда боец агрессирует или когда боец вернулся.

План на будущее

Самое важное в этой точке — план на будущее. Не только здесь и сейчас, не только в прошлое вернуться, но и построить план на будущее. Тогда она видит хоть какой-то просвет, какую-то перспективу, что у него всё будет хорошо.

Экзистенциальный кризис: зачем он туда пошёл?

Бывает история: мужчина был предпринимателем, у него был магазин хозтоваров. Стал затухать бизнес, и он решил отвезти ребятам на СВО хозтовары. Повёз раз, повёз два, повёз три. Стал ездить на своей машине. Ему предложили оформиться, получать зарплату. Он начал с этого, пошёл дальше.

Мама не приняла его выбор, хотя судьба его туда привела, он не планировал туда пойти. Мама задавала вопрос: «А зачем ты туда пошёл? Зачем эти деньги, если ими сыт не будешь, если ты меняешься?» Почему иногда у бойцов не было выбора — он не мог иначе поступить.

Как отвечать матерям на вопрос «зачем»

Этот вопрос не про логику, а про смысл. Поиск смысла и воля. Включается чувство и поиск смысла.

Надо сначала признать её чувства. Понять, что ей больно, что она ищет опору. Её опоры нету. Это нормально — хотеть это понять, зачем он туда ходил, зачем он убивал.

Я сдвигаю фокус с того, какой она вопрос задаёт. Она спрашивает «зачем?» — а я включаю процесс: что сейчас для вас важно? Что в его поступке вызывает гордость? За что благодарны вы ему сегодня? За то, что он живой, за то, что он вернулся, за то, что он здесь, за то, что он с вами.

Помогаем найти личный смысл: он защищал вас, меня, всех тех, кто сейчас ходит, улыбается, смеётся, жив. Он сделал сам этот выбор, который посчитал правильным. Он взрослый человек.

Техники работы с болью

Я использую технику написания письма. Давайте попробуем написать письмо вашему сыну. Всё, что вы хотели бы сказать, но не можете. Это очень важно — выпустить боль, которая накопилась. Мама не всегда готова признать это и сказать вслух.

Ещё я использую технику «стул». Я закрываю кабинет, создаю безопасное пространство и прошу маму представить, что её сын сидит напротив. «Что бы вы хотели на самом деле ему сказать — то, что он не воспримет?»

В этот момент вырывается очень много всего. Самое основное, слёзы, страх. Мама начинает плакать, говорит о том, как ей было тяжело, в каком она была напряжении, о том, что она думала, что не увидит его больше. Важно дать выход этим чувствам.

---

Анна Кычекова, психолог, специалист по работе с семьями военнослужащих.

Приходите поработать на платформу «Секвойя». Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Как я справляюсь с недоверием со стороны военных?

Многие спрашивают: как ты справляешься с таким пренебрежением от военных? Когда они смотрят на тебя и думают: «Что ты тут, девочка пришла, ты не знаешь жизни, чему ты меня сейчас будешь лечить, учить?»

Я знаю, с этим сталкиваются многие. Военные говорят на своём, в кавычках, «птичьем языке». У них свой сленг, свои показатели, свои маркёры настоящего стиля человека. Они прошли уже такие вещи, что чему ты можешь их научить? Чем ты можешь им вообще помочь?

Ключевые моменты, которые помогают мне в работе

И каждый из них действительно работает.

Первое — личная история

Помимо всего прочего, я вдова сама. Я знаю, что это такое. Иногда я это озвучиваю, но не всегда. Когда совсем вот боец не верит, я могу ему сказать, что я сама вдова и я понимаю.

Это не просто слова. Это знание изнутри. Когда человек слышит это, он понимает: я не просто специалист, который прочитал книги. Я прошла через то же самое. И это меняет отношение.

Второе — я женщина

Это очень важно.

У них нет со мной конкуренции. Если бы сидел военный психолог-мужчина — я ни в коем разе ничего не имею против мужчин-психологов, но там на психическом уровне возникает конкуренция. А здесь я женщина.

Для них я жена, мать, дочь. И эту роль они видят во мне. Поэтому они готовы довериться. Я считаю, что это одно из преимуществ женщин, которые работают с военнослужащими.

То, что я делаю — это не просто работа. Это призвание. Я вижу, как меняются люди, когда находят общий язык. Как снимается это первое напряжение, эта стена недоверия.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом.

Просто введите в поисковую строку моё имя или индивидуальный номер ID 34.

Я рядом. Мы рядом.

Кризисный, возрастной нейропсихолог платформы «Секвойя» с образованием MBA. Работает с военными в реабилитации по президентскому гранту «Сила духа».

Я работаю с семьями бойцов, с вдовами, с детьми с СДВГ и аутизмом. И при этом я — тот человек, который знает эту тему не из книжек, а через свой личный опыт.

Как я пришла в психологию? Почему нейропсихология и MBA?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. Полный зал людей встал, аплодировал, а они уходили оттуда на фронт. Меня это задело так сильно, что я поняла: я хочу быть рядом с ними. Помогать им. Это была точка невозврата.

Почему MBA? Потому что я работаю с самыми разными клиентами. Среди бойцов СВО — не просто военные, это предприниматели, бизнесмены, у которых было огромное количество возможностей. Чтобы расположить такого клиента, чтобы понимать, о чём он говорит, чтобы быть с ним на одной волне — мне нужно было это образование. Оно помогает и в работе с командами, и в выстраивании процессов внутри бизнеса, и в планировании собственной практики.

Три аспекта: психология, нейропсихология, MBA — позволяют мне работать в мультимодальном подходе и находить общий язык с каждым человеком.

Как я работаю с детьми с СДВГ?

СДВГ — это практически у каждого второго. Просто в разной форме. В нейропсихологии это ослабление функций префронтальной коры, которая отвечает за планирование, контроль импульсов, переключение внимания и рабочую память. У ребёнка всё это страдает.

Я не могу это исправить — у меня нет волшебной таблетки. Я создаю внешние моторы. Учу концентрироваться в моменте. Через тело.

Первое, что я делаю — двигательные и дыхательные упражнения. Диафрагмальное дыхание, дыхание квадратом — запускаем парасимпатику. Потом упражнения на внимание и память. Тренировка самоконтроля — например, игра «Светофор»: зелёный — бежать, жёлтый — идти, красный — стоп. Ребёнок учится контролировать себя.

Важный момент: если ребёнок с СДВГ одновременно слушает музыку, смотрит видео и делает уроки — это помогает ему концентрироваться. Я прошу родителей никогда не ругать за это. Чем больше задач, тем ему комфортнее.

В Европе и США детям с СДВГ выписывают препараты, в России это считается наркотиками. Конечно, они помогают стабилизировать состояние, помочь человеку влиться в общество. Но наша задача — объяснить учителям и родителям: это мозг так работает, он так устроен. Как карие глаза — они не станут зелёными.

Я иногда говорю учителям: «Дайте ребёнку попрыгать!» Если он 15–20 минут отсидел и начал ёрзать — разрешите ему попрыгать возле парты. И у вас будет потрясающий ученик и результат.

Был случай: мама привела ребёнка 5 лет, он не спит в садике, и его сажают на лавочку. Он грызёт ногти, у него тревожность — он чувствует себя «не таким». А на самом деле у него СДВГ, он не может спать час, как другие дети. Его нужно занять, развлечь. Я попросила родителей поговорить с воспитателем. И ситуация изменилась.

Или случай: ребёнку сказали «собери свои шмотки» — унизили. Он написал заявление на преподавателя, собрал подписи учеников. Внутри школы провели работу. Важен индивидуальный подход к каждому ребёнку. Просто понять, что это особенность мозга. Помочь. Поддержать.

Как я пришла в проект «Сила духа»?

Мне скинули запрос: «Кто хочет участвовать в президентском гранте?» Я согласилась. Переживала, справлюсь ли. Но та точка на конференции, когда я видела, как бойцы уходят на фронт — она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать: я хочу быть рядом. Помогать им.

Как я работаю с бойцами?

Первое, что я узнаю — каким образом получено ранение. Огнестрельное или минно-взрывное. Это принципиально разные травмы.

Когда стреляют — это прямое ощущение, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. Это про гнев на врага. Когда минно-взрывное — война как бы «нормальна», задело случайно. Психологически это абсолютно разные вещи.

Я вижу характер ранения. Моя задача — не просто психологическая поддержка. Помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. У них часто потеря идентичности. Им нужно адаптироваться. Они всегда воюют во сне.

Был боец, который прошёл две войны, потерял ногу. Неделю добирался до госпиталя, прятался в подвале. У него была бессонница. В конце терапии он пришёл и сказал: «Мне приснился сон. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой». И бессонница закончилась.

Работа со снами — это тоже очень важно. Это выход бессознательных процессов. Если сны не снятся — это защитный механизм психики.

Острая стрессовая реакция: что делать?

У меня были случаи, когда бойца трясло в кабинете. Он кричал: «Что ты со мной сделала?» Первое — создать безопасное пространство. Говорить тише, чем он. Заметно тише. Заземлить интонацией.

Если можно — физический контакт: плечо, рука. «Тихо, я рядом, всё хорошо». Если дистанционно — метод «пять предметов»: найти и назвать пять предметов в комнате. Или руку на сердце — при давлении на сердце успокаивается нервная система.

Категорически нельзя:

• Игнорировать
• Критиковать или осуждать
• Требовать «взять себя в руки»
• Оставлять одного
• Давать советы или продолжать терапию

Важно стабилизировать, поддержать, дать заземлиться.

О работе с семьями военнослужащих

Мать провожает сына на войну. Это одна из самых тяжёлых точек в жизни матери. Душа разрывается между любовью и страхом, между долгом и болью. Острый страх за жизнь сына. Беспомощность — она больше не может его защитить. Боль расставания — как будто часть её уходит. Вина: «А если бы я отговорила?»

В момент проводов — состояние острого эмоционального шока. Ком в горле, нехватка воздуха, слабость в ногах. Время замедляется.

Я работаю с матерями: записываем три благодарности за день, создаём «шкатулку памяти». Важно оставаться здесь и сейчас. Не быть с ним там, не думать о будущем или прошлом.

Мать боялась потерять сына. Теперь ей страшно от того, что он убивал. «Как это мой сын?» Я объясняю: он защищал Родину. Он герой. У него награды, медали. Я возвращаю её к тому пятилетнему сыну, который заболел. Она не может его вылечить, но может быть рядом. Принести воды. Позаботиться.

Частый запрос — конфликт между матерью и женой бойца.

Мать считает: «Он мой сын, герой». Жена: «Я с ним живу, я воспитываю его детей». Каждая тянет одеяло на себя. Моя задача — не выбрать правую сторону. Чтобы они услышали друг друга.

Мать боялась потерять сына. Жена хочет близости, устала ждать. Боец чувствует вину и давление от обеих.

Я разделяю их. Учу говорить через «Я-сообщения»: «Мне тревожно», «Я переживаю», «Я ревную». Вырабатываем правила: время один на один с каждым, чёткие границы. Вечер — только мы вдвоём. Суббота — ужин у мамы.

Иногда я использую метод со стульями: жена садится на стул «я развелась». И если она не может на него сесть — значит, нужно сохранять отношения.

Потеря отца — о работе с вдовами, детьми

Это не просто утрата. Это внезапный, шокирующий разрыв. Сопровождается неверием, чувством несправедливости. Публичность — СМИ, сослуживцы — усиливает стресс. Ощущение незавершённости — нет возможности попрощаться, задать вопросы, услышать последние слова. Двойная нагрузка — нужно поддерживать детей, решать бытовые и юридические вопросы, и при этом горевать.

Я говорю им: «Отпустить — не значит забыть. Это значит перестать цепляться за боль. Научиться жить с памятью. Любовь не нужно отпускать — её нужно переместить».

«Я помню, я люблю, я живу» — вот главная формулировка.

Как говорить с детьми о гибели отца? Ребёнок всё чувствует. Обманывать нельзя. Не говорить «папа уехал». Сказать: «Папы больше нет. Он погиб как герой». Ребёнку важно сохранить память и гордость. Вспоминать хорошие моменты: «Помнишь, как мы делали вот это?»

У меня был мальчик 8 лет из приграничного района. Ранение ноги — осколок бомбы. Родителей нет. Он плакал. Мы начали играть, отвлекаться, потом потихоньку разговаривать. Я спросила: «У тебя есть бабушка? Маленькая сестра? Ради них стоит жить. Ты можешь научить её всему, что умеешь сам».

О том, как мне удаётся не выгорать, работая с большим объёмом боли

Я вдова. Я знаю, что это такое. Иногда я озвучиваю это бойцам — когда совсем не верят. Но это не главный мой ресурс.

Главное — я не играю в спасателя. Я чётко понимаю: моя задача — помочь. Не спасти, а помочь. Когда клиент выходит — я закрываю. Всё, забыла. Следующий. Моя задача — научить их самопомощи, чтобы они могли передать это другим.

У меня есть чёткий график, внутренний контракт. Я не отвечаю в личное время. Если звонят в выходной — говорю: «Простите, это моё личное время. Давайте договоримся на завтра». Потому что я хочу помочь большему количеству людей.

Как восстанавливаюсь? Йога — трёхчасовая, с часом медитации. Возврат к телу. Дыхательные упражнения. И внутренняя поддержка: «Я молодец, здесь помогла, здесь трансформация у клиента — как классно!»

Я изучила треугольник Карпмана. Все психологи склонны быть спасателями. Но когда ты в роли спасателя — ты уже не психолог. Ты теряешь возможность помочь.

Мне помогает заземление через тело: ноги на пол, руки на стол, почувствовать стул. И чёткие границы во времени.

Об инструментах в моей работе

Транзактный анализ

Внутри каждого из нас живут: Родитель (голос правил и запретов), Взрослый (голос разума), Ребёнок (голос чувств). Мы постоянно переключаемся между ними.

Боец плачет — он в позиции Ребёнка. Боец говорит: «Я неудачник, я ни на что не способен» — это позиция Родителя. Моя задача — вырастить Взрослую позицию. «Кто тебе говорил, что ты не можешь показывать слабость?» — «Папа». «Причём здесь папа? Это твоя жизнь. Ты уже взрослый».

При депрессии, при суицидальных мыслях — человек в позиции Ребёнка. «Сколько вам лет?» — это тактично возвращает к реальности.

Арт-терапия — с детьми и бойцами

С детьми — вообще потрясающий инструмент. Песочная терапия для тревожников, для СДВГ — те, кто грызёт ногти.

С бойцами — иногда они не могут говорить. Тогда я даю рисовать. Есть метод: взять краски, раскрасить руку, поставить отпечаток на листе. «Посмотри, это твой уникальный отпечаток. Это твоя рука. Ты есть».

С парнем из приграничного района, который потерял брата на СВО, мы делали две техники. Первая: написать свои положительные качества. «Доброта, честность». «А теперь поставь цену. За сколько ты её продашь?» — «Я не могу это продать». «Вот твоя ценность». Вторая: слепили из пластилина могилу брата и выбросили в мусорное ведро. Попрощались. Это было тяжело, но он это сделал.

Нейропсихологическая диагностика

Все бойцы должны пройти нейродиагностику. Когнитивные функции — внимание, память. У меня чаще всего действующие бойцы. Моя задача — вернуть их в строй.

По таблице Шульте я вижу, есть ли СДВГ. «Успокойся, у тебя не ПТСР, это СДВГ. С тобой всё в порядке».

Был боец, который не мог найти решение для получения земли после боевых действий. Я дала ему текст задом наперёд — чтобы он прочитал. В тексте было объяснение, как устроен мозг, как увидеть новые пути. Он читал и восторгался. Я сказала: «Поздравляю, у вас сегодня новые нейронные связи. Теперь вы можете искать новые пути решения».

---

Анна Кычекова работает с теми, кто вернулся с войны и не узнаёт себя. С матерями, которые не спят ночами. С жёнами, которые разрываются между тревогой и бытом. С детьми, которых школа называет «проблемными». С теми, кто потерял близких. С теми, кому кажется, что надежды нет.

Она знает эту тему не из книжек. Она прошла это сама. И теперь помогает другим.

Записаться на консультацию к Анне Кычековой можно на платформе «Секвойя» — её номер ID 34.