Метка: травма

Психолог, психосоматолог, онкопсихолог платформы «Секвойя». В психологию пришла через собственный букет заболеваний и вышла из него сама.

В психологию я пришла именно через свою боль. Через свои болячки, через свой букет заболеваний.

Хотя психологом я хотела быть ещё со школьной скамьи. Мама — учительница, папа — инженер, семья интеллигентная. Я отучилась в педагогическом, отнесла документы дальше — но девяностые не дали доучиться, пришлось идти зарабатывать.

Казалось бы, на этом история и закончилась. Но психология догнала меня чудесным образом, когда мне было уже около сорока.

Остров, на котором всё началось

Я жила на острове Фукок во Вьетнаме. Далеко от дома, где по-русски никто не говорит. Аптеки вроде есть, но считай, что для меня их нет — там не знают, что мне продавать. Врачей нет. Психиатра нет.

И тут меня накрывает сильнейшее тревожное расстройство. Начинается с панических атак: раз паническая атака, два, три. С каждым разом активнее и страшнее.

Я не понимаю, что происходит и как с этим быть. Пойти бы к врачу — некуда. Пойти бы к психиатру — некуда.

Я закрылась в своём бунгало в чужой стране. Я боялась выходить из дома. Это называется агорафобия — тогда я об этом ещё не знала.

Мой мир сузился до четырёх стен. Дом непонятно где, как отсюда выбираться — тоже непонятно. Полный трындец, если честно.

Ещё совсем недавно я говорила про эту историю со слезами. Сейчас мне уже смешно её вспоминать.

Как я нашла свою таблетку

Я поняла: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Единственный доступный инструмент — интернет. И я начала рыть.

И совершенно случайно наткнулась на тренера школы, который преподавал психосоматику. И увидела: вот оно. Это моя таблетка.

Причём не всеми любимая Луиза Хей с её «полюби себя и прими себя». А современная психосоматика — доктор Хамер с его германской новой медициной. Там не про принятие, а про прямую логику: связь между мозгом, телом и психикой.

А когда я начала во всё это входить, поняла ещё и другое: этим ведь можно заниматься. Та мечта из юности вдруг оказалась прямо передо мной: бери меня, я твоя.

Я недолго думая взяла кредит на обучение. Кредит — вообще не про меня, но тут я решилась.

Уже за месяц мои болячки начали отваливаться, а тревожное расстройство постепенно проходить — потому что я начала разбираться в тонкостях того, как это устроено.

Параллельно я ходила в личную терапию к своему тренеру. И параллельно уже брала людей в работу — я быстро схватила, как это работает.

Через три месяца у меня был первый диплом, закрытый кредит, и я вышла на море. Из тревожного расстройства я выбралась не быстро — понадобилось три месяца.

Мой букет и как он отвалился

Помимо тревожного расстройства у меня был целый набор. И выход из каждого диагноза я проходила на собственной шкуре. Поэтому когда ко мне приходит человек с таким же запросом, я знаю не по учебнику: какая причина, какой орган затронут и как из этого выбираться.

Ревматоидный артрит. Когда я улетала во Вьетнам, наши врачи сказали: дамочка, инвалидная коляска на пенсии, это не лечится, таблетки и гормоны.

А ревматоидный артрит — это про людей, которые себя обесценивают. И я себя действительно не принимала категорически: детство с авторитарной мамой наложило отпечаток.

Я научилась себя принимать. Начала себя хвалить. Моей фразой стало: яичницу сожгла — хорошо, что дом не сгорел. И когда я в это поверила и стала так жить, он отступил. По возвращении в Москву я ради интереса сдала анализы — как будто ничего и не было.

Вечный бронхит. Поменяла нелюбимую работу в офисе на любимую — и бронхита как будто не было.

Щитовидка, гипертиреоз. Это вечная спешка. Куда-то спешу, сама не знаю зачем, но мне надо успеть. Там есть и более глубокие конфликты, но я по верхам. И я просто стала себя останавливать: Таня, куда спешим? Мир на месте, солнце светит, всё в порядке. Мир не рухнул? Не рухнул. Можешь не спешить? Не спешим. По прилёту сдала анализы — всё в норме, диагноз снят.

Акне. Это про «ты что, не видишь, что я не Анджелина Джоли?». Я какая-то не такая, я недостаточно красивая — и каждый раз на это возникает новый прыщик. Я признала: ну да, я не Анджелина Джоли, я Таня Киселёва, я вот такая. И лицо с тех пор чистенькое.

Гастриты. Моя вечная тема: не остренькое, не солёненькое. Это про то, где я глотаю и глотаю, свои плохие эмоции высказать не могу, всё терплю и молчу — лишь бы быть хорошей, удобной девочкой.

Как только я стала свободна говорить «идите нафиг», желудочно-кишечный тракт пришёл в норму.

Что мне дало и чего лишило первое образование

Начну с того, от чего пришлось избавляться.

Педагог — фигура авторитетная: я знаю, как правильно, и я вас научу. В работе психолога это очень мешало.

Потому что я не знаю, как правильно для вас. Я вас ничему не учу.

Я просто слушаю и показываю то, чего вы не видите. Мы все разные, мы все мыслим по-разному. Нет ни плохо, ни хорошо.

Я могу только подсветить. Показать, где вы себе врёте и где вы себя не слышите.

Тренер или преподаватель из меня сейчас не получился бы — учить я разучилась.

А помогает мне то, что сохранился детский азарт. Интерес к процессу, к новым знаниям, к человеку.

Каждая история мне невероятно интересна. Они вроде все похожи — и все разные. Человек вообще очень интересная штука.

Мой инструментарий

Я вечный студент. Все десять лет практики учусь постоянно. Как только чувствую, что становится тесновато, — иду учиться дальше.

Психосоматика — база, с которой я начала и на которой стою.

Метафорические ассоциативные карты. Это не эзотерика, как многие думают.

Эриксоновский гипноз — лёгкий транс, где человек полностью в сознании.

ДПДГ — метод переработки движением глаз.

Регрессия. Когнитивно-поведенческая терапия, когда нужна механика и домашние задания.

И сказкотерапия — методика, которую я собрала сама и использую уже десять лет.

Классическую системную психологию я тоже получала. Но мне там стало неинтересно: я как-то сходила к обычному психологу и целый час просто разговаривала сама с собой. В ответ получила «до встречи на следующей сессии». Разговаривать в один конец — не очень классно.

Какой я психолог

Скажу честно: я жестковатый психолог. Люблю поржать, но и пожёстче люблю — так быстрее доходит. Провокация и жёсткость работают быстрее.

При этом я всегда на стороне того, кто пришёл. Если это ребёнок — я адвокат ребёнка.

И у меня нет ощущения, что я выгораю. Мне слово «выгореть» как-то неизвестно.

Когда чувствую, что становится неинтересно — иду учиться. Новый инструментарий, новые знания, новые запросы.

И я заметила закономерность: только изучила какую-то тему — сразу на эту тему приходит клиент. Только закрыла свою — приходит клиент. Поэтому чем больше учусь, тем интереснее случаи.

Чем сложнее, тем интереснее. Иногда беру людей без оплаты — просто потому, что мне самой интересно разобраться.

Почему я пою после сессий

Сессия для меня — целый процесс. Когда включается камера, у меня ощущение, что я выхожу на лёд в новых белых коньках, которые ещё пахнут кожей.

Мы здороваемся, выясняем, с чем пришли. Первые три минуты — мы идём навстречу друг другу: а кто ты, а кто я, а что ты можешь.

И вот тут я отталкиваюсь коньком — и мы полетели.

Разгоняемся, взлетаем на эмоциях, опускаемся. Где-то я его в танце держу, где-то он плачет, где-то мы идём в работу. И весь этот час — целый танец, у меня сердце трепещет.

А под конец какой-то тройной тулуп: мы приземлились, и человек улыбается. Он розовеет и теплеет. Потому что приходят-то они трусишками, у них мандраж, они заикаются.

И тут я понимаю: мы на одной волне. Мы этот танец станцевали вместе.

Я ещё немного посижу, прогоню всё мысленно и думаю: ну доктор Хамер, ну человечище, как же ты всё это смог.

И вот тут я прямо пою: великий Хамер, молодец! И выхожу из кабинета.

---

Раз вы всё ещё терпите — значит, не так уж и плохо. Вопрос только в том, сколько ещё вы готовы ждать.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Татьяна Киселёва — или индивидуальный номер ID 45.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Екатерина Черникова, специалист по профориентации платформы «Секвойя», — о механизме, который определяет гораздо больше, чем способности.

Если честно, о способностях при выборе профессии думают процентов пять. Гораздо чаще выбор идёт из травмы.

Женщина становится хирургом, потому что в детстве на её глазах погиб близкий человек и она поклялась, что будет помогать.

Люди идут в скорую помощь, в спасатели, в пожарные — примерно та же история.

История про следователя

Мне рассказали случай. Человек хотел в восемнадцать лет идти на следователя, но мама отговорила: у меня подруга следователь, это очень жёсткая несчастная женщина без личной жизни.

И человек пошёл в экономику. А через полгода понял, что это совсем не его.

А потом, спустя годы, случайно встретил бывшего следователя и спросил: а почему вы туда пошли?

Ответ был: повышенный порог справедливости.

То есть когда-то была несправедливая обстановка в семье или травматичные отношения. И очень часто за поиском справедливости мы идём во власть.

И он сказал, что практически все его коллеги пришли туда через что-то похожее.

Почему это происходит именно в 35–45

В этом возрасте часто наступает переориентация и потеря смысла.

Скорее всего, потому, что травма перестаёт быть настолько актуальной. Она немного отпускает.

И тогда человек впервые спрашивает: а зачем я вообще всё это делаю?

И это вовсе не приговор

Здесь важно не впасть в другую крайность: раз у меня травма, значит, я всю жизнь буду в ней сидеть и в ней работать.

Совсем нет.

Это значит, что я справился. И значит, я могу показать другим путь, как через это пройти.

Нам для чего даются испытания? Мы проходим через них, приобретаем опыт — и потом можем помогать другим. В этом и есть смысл.

Я и сама пришла в психологию через свои истории. Кризис в бизнесе, серьёзные проверки, закрытие дела, необходимость вставать на ноги.

И у меня совершенно точно есть опыт выхода из острокризисной ситуации — пройденный на собственной шкуре.

Как отличить своё от компенсации

Это самый сложный вопрос из всех, потому что грань здесь очень тонкая.

Единственное, что служит мерилом, — тонкое чувствование.

Ты счастлив в этом или нет? Или это начинает тебя ломать?

Иногда действительно нужно преодолеть себя. А иногда можно взять и сменить профессию, которой посвятил двадцать лет.

Мы проживаем в этой жизни разные опыты. И самое главное — мы должны быть счастливы. Сюда никто не приходит за несчастьем.

Порядок работы, если всё рухнуло

Ко мне приходят с такой ситуацией: развод, потеря смыслов, и человек понимает, что больше не хочет работать по профессии, к которой шёл двенадцать лет.

Мой порядок такой.

Первое — не рубить резко. Если есть возможность какое-то время не думать о профессии или потянуть — тяните. Не начинайте с обрубания профессионального опыта.

Второе, и на самом деле первое по важности, — убрать боль. Пока боль не прожита, никаких смыслов за ней не увидеть.

Здесь хорошо работают методы работы с травмой — ДПДГ и подобные. Несколько сеансов, чтобы стало возможно спать и не проваливаться в навязчивые мысли.

И только потом, когда на ситуацию можно посмотреть чуть со стороны, мы задаём вопросы. Почему я попала в такую ситуацию? Почему оказалась рядом с таким человеком? Почему работала там, где выгорала, и не обращала на это внимания?

Средний срок работы с разводом, по моему опыту, — около года. И на эту работу надо настроиться.

Что бывает после

История, которая меня саму поразила. Девушка после развода за три месяца сильно изменилась внешне и внутренне и сказала: если бы не развод, я бы на это никогда не пошла.

И тогда мы смотрим: а что довело тебя до состояния, когда ты стала неинтересна не только мужу, но и себе самой?

Или другое. Женщина, которая долго была в профессии, выбранной по семейному сценарию, вдруг вспоминает, что всю жизнь любила выращивать цветы. И оказывается, что ландшафтный дизайн можно совместить с прежней профессией и поставить себе новые цели.

Чтобы это вспомнить, нужно сначала убрать боль. А потом начинать слышать себя потихонечку.

Потому что, по сути, любой развод — это потеря собственных смыслов. Оба супруга постепенно начали жить параллельными жизнями. А женщина очень часто становится обслуживающей и забывает про свои мечты.

И когда мы начинаем вспоминать, что нам на самом деле нравится, женщины расцветают.

Вопрос, который задают не себе

Я сама, будучи уже проработанной, пришла на терапию, и меня спросили: Катя, а ты во всём этом где?

Я говорю: ну как где? Я вот тут с клиентами, вот тут…

А она повторила: а ты где?

И я начала себе задавать этот вопрос. И поняла, что себя вообще потеряла.

Сама бы я себе этот вопрос никогда не задала. Только специалист со стороны, слыша, что и как ты говоришь, может сказать: ты вся для других. Где ты в этом?

У меня была клиентка, которую я попросила назвать несколько своих качеств. Она не смогла.

Мы сразу говорим: я добрая, внимательная, заботливая. И всё, на этом точка. То есть я хорошо умею готовить, обслуживать и не слышать себя.

А где мои качества как человека? Кто я?

---

Если вы сейчас не можете назвать несколько собственных качеств — это уже ответ на вопрос, где вы.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Екатерина Черникова — или индивидуальный номер ID 50.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Как подготовиться к беременности, родить и не сломаться: кейсы из практики психолога Ольги Востоковой

Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специалист по психосоматике. В своей практике я работаю с самыми разными запросами, но одним из самых важных и трепетных для меня направлений является перинатальная психология. Это целая вселенная, которая включает в себя подготовку к зачатию, сам период беременности, роды и послеродовое восстановление. Это путь, который преображает женщину и мужчину, и очень важно, чтобы он был осознанным и безопасным.

Сегодня я хочу поговорить о том, что волнует большинство будущих родителей. Как справиться со страхами, что делать, если беременность долго не наступает, и как пережить этот удивительный, но непростой период, сохранив себя и отношения в паре.

Бесплодие неясного генеза: когда тело говорит «нет»

Один из самых частых и сложных запросов в моей практике — это невозможность зачать ребенка при отсутствии медицинских диагнозов. Врачи разводят руками, говорят «бесплодие неясного генеза», а женщина чувствует себя в тупике. Но с точки зрения психосоматики, здесь почти всегда есть причина.

За этим диагнозом может стоять огромное количество различных историй. Самое главное, что я всегда выясняю со своей клиенткой — это уровень безопасности в отношениях с партнером. На биологическом уровне женщина не сможет зачать, если она не чувствует себя в безопасности рядом с мужчиной. Это древний, животный инстинкт: «Если мне небезопасно, то зачем мне воспроизводить потомство?»

Также очень часто встречается гиперконтроль. Женщина пытается все просчитать: дни овуляции, позы, лунные циклы, диеты. И, как ни парадоксально, именно в этот момент ничего не получается. Расскажу кейс из моей практики: ко мне пришла клиентка с запросом на беременность. Мы начали работать, и я предложила ей представить свою «контролирующую» часть, которая сидит у нее в голове и диктует, как все должно быть. Мы «отправили» этого внутреннего контролера в отпуск на Мальдивы. Это мощная визуальная техника, которая дает разрешение отпустить ситуацию. И, кстати, такие техники действительно работают. Позже я поняла, что и сама была такой «контролирующей» мамой. Как только я сняла свои жесткие условия о том, как должны проходить роды, Вселенная показала мне, что с этим тоже можно справиться. Самое главное — здоровые мама и малыш.

Среди других причин бесплодия — глубинные родовые сценарии, когда быть матерью «опасно», или установки, полученные от старшего поколения.

Подготовка к беременности и родам: почему я обязательный специалист

Я часто говорю, что беременность — это не только вынашивание ребенка, но и вынашивание женщины мужчиной. Это очень важный период, когда женщина максимально уязвима, ее гормональный фон меняется, и ей нужна поддержка.

Ко мне нередко приходят пары, где мужчина чувствует себя отвергнутым и ненужным. Вся энергия и внимание женщины теперь принадлежит ребенку, и мужчина, не понимая, как справиться с этим, может искать поддержку на стороне. Это одна из главных причин кризисов в отношениях после рождения ребенка.

К сожалению, наше общество часто не готовит женщину к реальности материнства. Многие мои клиентки признавались, что не знали даже, как устроены их половые органы, не говоря уже о том, как именно будет проходить процесс родов. Это огромный пробел. Незнание рождает страх. Я мечтаю, чтобы в системе ОМС появились обязательные сессии с психологом для беременных, как для мамы, так и для папы. Всего 2–3 встречи могут подготовить вас к колоссальным переменам в жизни, научить взаимодействовать с партнером в новой роли и помочь не провалиться в послеродовую депрессию.

Послеродовая депрессия: как не остаться одной наедине со страхом

Расскажу кейс из моей практики

Я сама пережила это состояние. Когда родился мой ребенок, а это было экстренное кесарево сечение, я рыдала и говорила: «С чем вы меня поздравляете? Я же не родила!». Я поставила себе жесткие условия: только естественные роды, без анестезии, и когда они пошли не по плану, я почувствовала себя «неженщиной».

Послеродовая депрессия — это не просто усталость. Это состояние, когда женщина остается с ребенком один на один, хотя биологически она к этому не готова. Раньше в деревнях женщины помогали друг другу, в родах участвовала вся семья. Сейчас мама часто оказывается изолированной.

Как распознать?

При любом дискомфорте — если вы перестали следить за собой, у вас нет сил на самые простые бытовые вещи, вы чувствуете пустоту и раздражение — не молчите. Самая главная техника, которую я даю всем мамам: «Сначала маску на себя, потом на ребенка». Если вы потеряете сознание (в переносном смысле), кто позаботится о вашем малыше? Вы должны обеспечить кислород себе, чтобы у вас были силы заботиться о нем. Стыдиться здесь нечего, это нормальная реакция психики на нечеловеческую нагрузку. Обращайтесь к специалистам, ищите сообщества, не оставайтесь в вакууме.

Путь от перинатальной матрицы к осознанной жизни

Знаете ли вы, что наша жизнь сегодня — это отражение того, как мы появились на свет? Я всегда начинаю работу с новым клиентом с вопроса: «Как прошли ваши роды?». На основе исследований Станислава Грофа, я выделяю 4 ключевые матрицы:

1. Матрица беременности — формирует наше базовое доверие к миру. Если мама была спокойна и счастлива, мир кажется безопасным. Если в животике было тревожно — мы выходим в жизнь с установкой «мир опасен, я не в порядке».
2. Матрица схваток (начала родов) — это период, когда мир рушится. Здесь закладывается наша способность принимать решения. «Торопыжки» часто сначала делают, потом думают. Дети, которые долго «сидят» на старте, склонны к долгим раздумьям и сомнениям. Это мой личный опыт: мой сын родился с задержкой, и я вижу, как он принимает решения — он думает, передумывает, снова думает.
3. Матрица потуг (прохождения родовых путей) — это первый опыт преодоления трудностей. Формируется целеустремленность. При кесаревом сечении эти этапы пропускаются.
4. Матрица первого часа после родов — формирует мотивацию. Если ребенка приложили к груди, он получил «приз» за свои усилия. Если забрали, у него может возникнуть вопрос: «Я все это прошел, и что в итоге?».

Знание этих матриц дает нам ключ к изменению привычных сценариев. Когда мы осознаем, откуда «растут ноги» у наших страхов, неумения добиваться целей или гиперконтроля, мы можем это изменить. В работе с клиентами я часто использую эту теорию, чтобы помочь им перепрожить старый опыт и стать хозяевами своей жизни.

Практика принятия себя: полюбить изменения

Многие женщины боятся, что после родов тело изменится безвозвратно. Я хочу вас успокоить: это не аксиома. Я, например, кормила грудью больше года, и моя грудь не изменилась. Все дело в подготовке и уходе. Но что делать, если изменения уже произошли, и вы не можете принять шрамы, растяжки, лишний вес?

Здесь я всегда привожу пример своей подруги. У нее было много растяжек на животе после родов. Она сказала мне фразу, которая перевернула мое сознание: «Я смотрю на эти растяжки и люблю их, потому что они подарили мне моего сына». И это правда. Я тоже сначала тяжело принимала свой шрам от кесарева, чувствовала себя «недо-женщиной». Но я поняла, что это путь, которым мой ребенок пришел в этот мир. Это его выбор. Отказаться от этого опыта — значит отказаться от него самого. Поэтому, вместо того чтобы винить себя, посмотрите на свои изменения как на напоминание о чуде, которое с вами произошло.

Перинатальный период — это мощнейший трансформационный этап. Он ломает нас, перестраивает и собирает заново. И если вы чувствуете, что не справляетесь, помните: обращаться за помощью — это признак силы, а не слабости. Это путь к тому, чтобы быть счастливой мамой и счастливой женщиной.

Если вы нашли в этой статье отклик или хотите поделиться своей историей, пишите. Я всегда рада быть вашим проводником в мире осознанного родительства.

Мужчины идут к психологу из-за кризиса самооценки, а за финансовыми проблемами скрываются страхи, детские травмы и поиск себя. Кейсы из практик психолога Востоковой Ольги

Когда мы говорим о психологии, образ клиента часто рисуется нам как женщина: ищущая, рефлексирующая, готовая погружаться в чувства. А что же мужчины? Те самые, кто, по негласному правилу, «не жалуются» и «сами разбираются».

В моей практике долгое время мужчин практически не было. Но в какой-то момент произошел удивительный сдвиг: сначала клиентами стали одни мужчины, а сейчас их примерно столько же, сколько и женщин. И это бесценный опыт. Работая с мужчинами, я увидела в них не просто сильных, невозмутимых «богов», а живых людей, глубоко чувствующих и очень нуждающихся в понимании. Сегодня я хочу поделиться тем, что приводит мужчин на терапию, какие запросы они приносят и как строится наша работа.

Деньги как отражение самооценки

Главный запрос, с которым мужчина приходит самостоятельно — это финансы. Но «хочу больше денег» почти всегда маскирует гораздо более глубокую историю. За этим стоит удар по самоидентичности: «Я не могу обеспечить семью», а значит, «Я не мужчина». Это ДНК-код, воспитание и общество, в котором мы живем.

Когда у мужчины случается финансовый кризис или крах бизнеса, он не просто теряет деньги. Он теряет себя. Моя задача — не научить его зарабатывать, а помочь прийти к себе. Ответить на вопросы: «Кто я?», «Что для меня важно на самом деле?», «Почему я чувствую себя недостойным?».

Кейс из моей практики

Ко мне пришел клиент с запросом, но в процессе работы встала дилемма: купить жене машину или отложить деньги на свою собственную, чтобы выглядеть статуснее для партнеров. И тогда я предложила ему одну из моих любимых техник принятия решений.

Он выбрал машину для жены. Жена была счастлива. А через неделю он позвонил мне и сказал: «Оля, я понял про женщин всё!». Но главное — у него неожиданно, «волшебным» образом, завершилась крупная сделка, которой вообще не должно было быть. Он заработал ровно столько, сколько не хватало на его собственную машину. В итоге — обе машины в семье, и главный вывод: «Я понял, что мне теперь нужно делать, чтобы у меня всё было».

Этот случай — яркий пример того, как финансы и отношения взаимосвязаны. Это как курица и яйцо: кризис в семье порождает кризис в деньгах, и наоборот. Через заботу о женщине мужчина запускает новую энергию, которая возвращается к нему успехом.

Кризис среднего возраста: 35–40 лет

В этом возрасте многие мужчины, особенно успешные, уже закрыли финансовый вопрос. Они построили карьеру, обеспечили семью. И тут возникает пустота: «А дальше что? Кто я, если не «добытчик»?». Этот кризис — не про деньги. Это про поиск самоидентичности.

Часто корни проблемы лежат в детстве: не пройденная сепарация от родителей, неразрешенные подростковые конфликты. В возрасте «меридиана жизни» всё это вылезает наружу.

И тут мужчины делятся на тех, кто уходит в разрушение (алкоголь, другие зависимости), и тех, кто ищет пути сохранения себя. Удивительно, но многие мужчины в этом возрасте приходят к выводу, что им не хватает семейности. Они хотят не просто денег, а тепла, близости и общих целей.

Кейс из моей практики

Мужчина пришел и честно сказал: «Я на грани измены. Либо я пойду налево, либо мы что-то меняем». Страх быть отвергнутым был огромен, но он решился на честный разговор с женой. К счастью, жена оказалась мудрой. Они обсудили, чего на самом деле не хватает.

Они решили вместе строить семейный бизнес, купили машину, начали возводить дом. Они стали проводить время вместе почти 24/7 и в итоге, уже в достаточно зрелом возрасте, завели еще одного ребенка. Честность спасла семью. Жена не осудила его за страхи, а услышала и приняла.

Сексуальная энергия и честность с собой

Болезненная, но актуальная тема. Очень часто мужчины боятся говорить о своих желаниях, особенно если они выходят за рамки «стандарта». Главный страх — быть отвергнутым, услышать: «Ты извращенец». Но что происходит, если мужчина подавляет эту энергию? Она перекрывает его энергию действия, а значит, страдает и бизнес.

Я не даю рекомендаций, что делать: разводиться или приглашать третьего. Я показываю человеку его же потребности. С системной точки зрения, появление «новой энергии» в отношениях часто дает толчок и в делах. Но это работает только тогда, когда решение принимается в паре добровольно, а не через насилие («если не сделаешь, я уйду»). Это про позволение себе быть собой и позволение партнеру быть собой — соглашаться или отказываться. Если обоим в паре хорошо, то творите что хотите. Это и есть та самая честность.

Мужчина-отец: между «должен» и «хочу»

Ко мне часто приходят супер-осознанные папы. Они и зарабатывают, и с ребенком занимаются, но всё равно слышат от жен: «Ты не уделяешь внимания». Что им еще надо?

Проблема в том, что мужчина и женщина говорят на разных языках. Они не понимают, как друг с другом разговаривать. Я помогаю наладить эту коммуникацию: объясняю мужчине, как женщина чувствует, и женщине — что на самом деле значит поступок мужчины. Часто выясняется, что конфликта и нет, это просто недопонимание. «Как будто бы они говорят на разных языках, и когда ты объясняешь, они такие: «Ни хрена себе!»».

Мужчинам сложно чувствовать, потому что с детства им внушали «мальчики не плачут». А потом мы, женщины, удивляемся, почему они бесчувственные. Первая задача в терапии с мужчиной — научить его чувствовать и разрешить ему чувствовать, объяснить, что это не страшно и не опасно. И даже позволить ему не быть «идеальным папой», если он этого не хочет. Это лучше, чем играть в семью всю жизнь.

Мужское выгорание: как заметить?

Главный маркер — это потеря интереса к чему-либо. Если мужчина делает всё «на автомате», потому что «надо», а не потому что «хочу» — это симптом. Он может ходить на работу, общаться с детьми, но в нем нет огня. Его энергия ушла.

Поскольку мужчина — это «про энергию», его тотальное выгорание выглядит как апатия. Женщина может чувствовать это по себе: если она сама «обесточена», то, скорее всего, и с мужчиной что-то не так. Это как сообщающиеся сосуды. Потеря цели — вот что требует внимания.

Итак, с какими запросами мужчины приходят в кабинет психолога

• Финансы — это главная дверь. За ней всегда лежат вопросы самооценки, детства и отношений с женщинами.
• Страх быть отвергнутым — главный блокиратор честности. Но именно честность (даже про измены и желания) чаще всего спасает семьи и бизнес.
• Мужчины не «бесчувственные». Они просто не умеют и боятся чувствовать. Моя задача — показать, что это нормально и безопасно.
• Кризис 35–40 лет — это время, когда мужчина пересматривает свою идентичность, и ему нужна поддержка, чтобы не уйти в разрушение.

Мужчины, которые приходят на терапию, поражают меня своей смелостью. Я восхищаюсь тем, как они разрешают себе раскрываться и проживать боль. Они не слабые. Они сильные, потому что готовы меняться. И это самый крутой ресурс, который может быть в семье.

Приходите в терапию, мужчины. Вы не должны быть идеальными. Вы имеете право быть живыми.

Как зоопсихосоматика помогает исцелить и хозяина, и животное: кейсы из практики психолога Ольги Востоковой

Здравствуйте, дорогие читатели. Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специалист по зоопсихосоматике. Сегодня я хочу поговорить на тему, которая до сих пор вызывает много споров, но при этом спасает жизни — и человеческие, и звериные.

Когда болеет наш питомец, мы привыкли бежать к ветеринару. Это правильно и логично. Но что, если я скажу, что корень многих болезней кошек и собак лежит не в плохом корме или инфекции, а в нашем собственном эмоциональном состоянии? Наши домашние любимцы — это не просто животные. Это наши зеркала, наши «канарейки в шахте», которые первыми сигнализируют о том, что в семейной системе что-то пошло не так.

Я пришла к этому направлению не сразу. Изучая классическую психосоматику человека, я заметила нестыковку: у меня в жизни был тяжелый период, но мои болезни «куда-то делись». Зато моя собака болела всем, чем только можно. Она прожила долгую жизнь, но я потратила на ее лечение целое состояние. Только спустя годы, когда я развелась с мужем и съехала от него, собака чудесным образом выздоровела и перестала нуждаться в тяжелых препаратах. Именно тогда я поняла — она всю жизнь «отрабатывала» мои проблемы. Этот личный опыт стал отправной точкой моего глубокого изучения зоопсихосоматики.

Как мы связаны с питомцами?

Связь между нами и питомцами очень похожа на связь матери и ребенка. Мы — единая энергетическая система. Животное живет в нашем поле 24/7. У них нет такого мощного «фильтра», как у людей, они не умеют подавлять эмоции или делать вид, что всё хорошо. Поэтому именно питомцы чаще всего «берут на себя» наши подавленные чувства: страх, тревогу, агрессию, неуверенность.

В своей работе я опираюсь на исследования в области новой германской медицины и даже на эксперименты Дурова и Бехтерева, которые доказали, что животные способны воспринимать мысленные послания. Мы передаем им не только слова, но и образы, и чувства. И если хозяин говорит «я спокоен», а сам дрожит от тревоги, питомец считает именно дрожь. Отсюда — болезни.

О чем говорят симптомы у питомцев: Кейсы из практики

Принято думать, что проблемы у животных начинаются «на ровном месте». Однако, если присмотреться, за каждым симптомом стоит история. Расскажу несколько примеров из моей практики, где мы работали не с животным, а с тем, что его окружает.

Кейс из моей практики — как поездка на Мальдивы едва не убила кота

Ко мне пришли с острой почечной недостаточностью у кота. Ветеринары разводили руками и рекомендовали усыпление. Кот был любимцем всей семьи, центром вселенной.

Начали разбираться. Оказалось, что семья впервые в жизни решила уехать в отпуск на Мальдивы, оставив кота. Хозяйка (мой клиент) не могла себе найти места от переживаний. Физически она улетела, но мысленно все 10 дней была с котом, безумно волнуясь, как он там. Кот считал ее состояние. Для него это стало шоком: мир, в котором он был королем, рухнул.

Мы с хозяйкой провели сессию. Через технику образного восприятия я помогла ей отправить коту четкое мысленное послание: «Мы уезжаем, но мы вернемся. Ты в безопасности, мы тебя не бросаем». Мы «закрыли» триггеры неожиданности, драматичности и изолированности (три компонента запуска психосоматики по Хаммеру). Прошло меньше недели. Хозяйка снова принесла кота на анализы. Врачи были в шоке. Показатели пришли в норму. Кот жив и здоров до сих пор.

Еще один кейс про аллергию на любимую кошку

Ко мне пришла молодая девушка, у которой началась сильнейшая аллергия на кошку. Она как раз переехала к парню, у которого жил пушистый питомец.

Мы погрузились в историю. Оказалось, что в детстве у ее мамы была точно такая же кошка. Пока дочка была маленькая, мама постоянно боролась с животным, которое пыталось залезть в детскую кроватку. У женщины той эпохи была установка: «Кошка в кроватке ребенка — это опасно, грязно, ужасно». Она постоянно прогоняла кошку и испытывала к ней отвращение.

Сама мама аллергией не заболела. Но у дочери отложилась эта программа: «Кошка — это что-то противное и опасное». Расскажу кейс из моей практики: Мы провели работу. С одной стороны, я помогла самой девушке сменить образ кошки. А с другой — мы «вернули» этой негативное чувство ее маме, попросив ее мысленно принять, что тот старый кот, возможно, просто хотел понянчиться с ребенком. Мы перевели ситуацию в шутку. В итоге аллергия сошла на нет. Девушка до сих пор живет с этим парнем и его котом и даже выходит за него замуж.

В практике была еще история про нечистоплотность собаки как отражение обиды хозяйки

Семья с маленьким ребенком. Собака, которая раньше была «мальчиком мужа» и всюду ездила с ним, оказалась на вторых ролях. Муж стал пропадать на работе, а выгуливали собаку только по нужде, быстренько. В ответ собака стала стабильно гадить в центр белого ковра в детской.

Мы думали, что это обида собаки на то, что ее меньше берут. Но, присмотревшись, мы нашли настоящую причину. Это была обида жены на мужа, который слишком много времени проводит на работе и мало уделяет внимания семье.

Мы поработали с женой: «Твой муж ходит на работу, чтобы обеспечивать вас. Если он перестанет работать, что вы будете есть?» Как только женщина осознала и приняла это, ее внутреннее напряжение ушло. И собака, которая транслировала обиду своей хозяйки, тут же перестала портить ковер.

Почему животные стали болеть «человеческими» болезнями?

Этот вопрос я слышу часто. Раньше в деревнях умирали от старости или несчастных случаев. Сейчас — клиники ветеринарной онкологии переполнены. Почему?

1. Мы живем вместе. Раньше животные чаще были уличными. Сейчас они живут в наших квартирах, спят на наших кроватях. Мы не просто соседи, мы — одна стая. Их психика напрямую зависит от нашей.
2. Эмоциональное давление. Мир стал быстрее, жестче и тревожнее. Люди испытывают колоссальный стресс, но часто подавляют эмоции. Накопленная агрессия и страх не деваются никуда — они оседают в теле хозяина. Или… переходят в тело питомца.
3. Накопление родовых программ. Вся та тяжесть, которую наши предки не могли прожить, накапливается в семейной системе. И когда накал достигает критической точки, «бомба» взрывается там, где слабее звено. В нашей системе слабее звено — это питомцы. Или дети.
4. Генетическая память. Есть замечательный эксперимент на крысах и хомяках. Обе группы курили. У хомяков (декоративных, никогда не знавших опасности дыма) рака легких практически не было. У крыс (генетически помнящих, что горящий амбар — это смерть и потеря территории) заболеваемость раком легких достигала 90%. Это доказывает, что наши страхи, даже древние, живут в клетках и передаются дальше.

Что делать? Главный лайфхак для хозяев

Самый главный лайфхак, который я даю всем своим клиентам-владельцам, звучит так. Мысленно, а лучше вслух, гладя питомца, скажите ему: «Я человек. Я сам справлюсь со своими проблемами. Ты — животное, просто живи и радуйся. Мне не нужно, чтобы ты помогал мне болеть».

Я практикую это сама. Моя первая собака отработала множество моих травм. Когда я заводила вторую, я с самого щенячьего возраста внушала ей эту мысль. И теперь, когда я болею, она не бежит меня «спасать» ценой своего здоровья. Она ко мне даже не подходит, когда я зову ее в плохом состоянии, демонстрируя: «Я слышу, но помогать не буду, сама справляйся». И это правильно.

Зоопсихосоматика — это не про то, чтобы отменить поход к ветеринару. Это про синергию. Лечить нужно и тело, и душу (и хозяина, и питомца). Часто достаточно проработать одну-две сессии с хозяином, чтобы питомец пошел на поправку. Наблюдайте за своими любимцами. Их поведение и болезни — это самый честный диалог о том, что происходит у вас внутри.

Психолог Ольга Востокова про то, как она работает онкологией и почему это может стать лучшим, что с вами случилось

Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специализируюсь на онкопсихологии и психосоматике. Сегодня я хочу поговорить о теме, которая касается практически каждой семьи — об онкологии. Не как о приговоре, а как о сложном, но невероятно важном пути, который способен кардинально изменить жизнь человека и его близких.

Многие люди, услышав диагноз, воспринимают его как конец. Однако за годы практики я убедилась: онкология — это не точка, это мощнейший сигнал к переменам. Моя задача как специалиста — не просто сопровождать человека в этом пути, но и помочь ему и его семье выжить, а главное — прийти к новой, более осознанной и счастливой жизни.

Родственники онкобольных: кто страдает больше?

Часто мы забываем, что диагноз — это удар не только по самому больному, но и по всей семье. И, как ни парадоксально, именно родственники проживают этот путь зачастую тяжелее.

Когда близкий человек заболевает, семья — это единая система. Реакции могут быть разными: кто-то впадает в отрицание и ведет себя так, будто ничего не случилось, кто-то, наоборот, включает режим гиперопеки, а кто-то чувствует злость и раздражение. И это абсолютно нормально. Но важно понять одну вещь: человек пришел к этому заболеванию не просто так. Это результат его жизненного пути, стратегий и накопленных паттернов.

Самое важное для родственников — не создавать человеку «вторичную выгоду». Когда мы начинаем чрезмерно опекать больного, мы невольно лишаем его воли и силы бороться, делая его беспомощным. Человеку нужно дать право на его жизнь и, как это ни грустно звучит, право на его смерть. Это его выбор. Мы можем только верить в него, давая ему максимальный шанс справиться.

Нормально ли злиться на умирающего?

Конечно, да. Агрессия — это энергия к действию. Мы часто боимся злиться, считая это чувство социально неприемлемым. Но позволить себе прожить эту агрессию внутри — нормально. Я рекомендую дойти до этой стадии, но не выплескивать ее на окружающих и самого больного, а найти безопасный способ выпустить пар: спорт, крик в подушку, даже рубка дров. Только прожив эти эмоции, вы сможете перестать заниматься излишней заботой и начать действовать рационально.

Что говорить человеку, который узнал о диагнозе?

Самые страшные слова, которые можно сказать в первые часы после постановки диагноза — это фразы-пугалки о том, что рак — это ужасно и смертельно. Огромную роль играет то, как врач сообщает диагноз. Я всегда рекомендую онкологам смягчать тон, давать человеку надежду и варианты, а не просто выносить приговор.

И еще одно золотое правило: никогда не говорите «я тебя понимаю», если сами никогда не сталкивались с онкологией. Эта фраза только отдаляет вас от человека, заставляя его чувствовать себя еще более одиноким и непонятым. Лучше скажите честно: «Мне страшно, и мне тоже страшно», или «Я рядом».

Кейс из моей практики

Ко мне пришла девушка, которой онколог, выходя из кабинета, просто швырнул результаты анализов со словами «Ты умираешь, у тебя рак». Она не получила ни объяснений, ни дальнейших инструкций, ни поддержки. Это был шок, который мог разрушить ее. К счастью, позже выяснилось, что диски МРТ перепутали, и с ней было все хорошо. Но сам факт такого общения с врачом уже оставляет глубокую травму.

Психосоматика онкологии: когда тело бьет в колокол

Любое изменение в теле запускают три компонента: неожиданно, драматично и изолированно. Но онкология — это нечто большее. Это стратегия, когда «в одно и то же место бьют постоянно». Человек привыкает реагировать на стресс определенным образом, и мозг использует эту защитную стратегию снова и снова. Орган не успевает восстанавливаться, и запускается онкологический процесс.

Кейс из моей практики (рак молочной железы)

Моя клиентка годами жила в стратегии «я всех накормила». Она часами стояла на кухне, кормила взрослого мужа и детей, полностью отказавшись от себя. Это было ее ценностью. На сессии я задала ей вопрос: «Кого ты на свою сиську повесила?». И она поняла, что «накрывает грудью» всю семью. Ее болезнь началась с сильных побочек от химии. И только когда она была настолько слаба, что не могла готовить, семья научилась выживать без нее. Осознав, что она может не готовить, если ей этого не хочется, и что муж и дети могут поесть пельмени, ее состояние кардинально изменилось. Побочки ушли, и она вышла в ремиссию. Для нее это был разрыв шаблона, который дался ценой высокой — но он изменил ее жизнь.

Как не сломаться во время лечения?

Здесь нет универсального рецепта. Кому-то нужна жесткая поддержка и «волшебный пендель», кому-то — бесконечная любовь и принятие. Но главное — найти смысл жить. Задайте себе вопрос: «Зачем мне это?» или «Для чего мне это?».

Найти свои «якоря»: я хочу поехать в Австралию, увидеть рассвет на море, написать книгу. Когда у человека есть цель, ради которой он проходит через лечение, его энергия и силы возвращаются.

Ремиссия: что делать, когда цель «выжить» исчезла?

Это один из самых сложных этапов. Человек привык бороться, а тут борьба закончилась, и наступает пустота. Поиск новых смыслов — это ключевая задача.

Техника для поиска себя

Напишите 100 вещей, которые вы никогда не делали. И начните их делать. Это не обязательно должно быть кругосветное путешествие. Это может быть прогулка с палочкой, час наблюдения за звездами или первый раз съеденная устрица. Живите здесь и сейчас. Каждый день находите 10 вещей, за которые вы благодарны этому дню. Это возвращает вас в реальность и напоминает, что вы живы.

Паллиативные пациенты: как говорить о смерти?

Когда человек знает, что времени осталось мало, моя задача — перевести фокус. Сначала мы даем ему высказать боль, то, что он не успел. Затем мы смещаем взгляд на то, что он уже сделал, и что хорошего было в его жизни.

Я всегда вижу клиента с его результатом, даже если он находится в паллиативной стадии. Это не отрицание, а вера. Мы можем работать со страхом смерти через гипнотерапию и даже использовать гипноз для обезболивания. (Есть французская клиника, где сложные операции проводят без наркоза, под гипнозом, что подтверждает эффективность метода).

Очень важно в этот период работать с родственниками. Учить их «отпускать» человека. Зачастую, как только близкие перестают мысленно держаться за него и дают ему право уйти, либо наступает чудесное облегчение, либо человек уходит спокойно.

Кейс из моей практики

У моей клиентки было образование в груди, но официальное лечение было для нее опаснее самой болезни. Она приняла решение не лечиться, и мы работали только с психосоматикой. Мы нашли запускающий конфликт и отработали его. Через несколько сессий она принесла заключение врачей: опухоль ушла полностью. Результат был подтвержден официально. Этот случай — наглядное доказательство того, что наше состояние напрямую влияет на наше тело.

Онкология — это всегда про жизнь. И путь через болезнь, как ни парадоксально, часто становится лучшим уроком и дает шанс на ту самую «классную жизнь», о которой говорят все мои клиенты, вышедшие в ремиссию. Нужно лишь разрешить себе жить, а не просто существовать.

Приветствую вас. Меня зовут Анна Кычекова. Сегодня я хочу поговорить с вами о том, что находится на самом острие нашей реальности. О боли, которая не имеет срока давности, о страхе, который живёт внутри, и о любви, которую невозможно отпустить.

Мы будем говорить о вдовах, которые остались одни, о детях, которые спрашивают, где папа, и о людях из приграничных районов, живущих в постоянном напряжении. Это очень сложный разговор, но он необходим. Я хочу, чтобы вы знали: если вы проходите через это, если это коснулось ваших близких или знакомых, вы не одни.

Что такое горевание вдовы военного? Чем оно отличается от обычной утраты?

Слово «вдова» — это удар. Ещё вчера она была женой, а сегодня — уже вдова. И если использовать фразы вроде «отпусти» или «время лечит», это звучит как требование забыть. Но так не работает.

Я всегда говорю своим клиенткам: любовь не нужно отпускать. Её нужно переместить. Отпустить — это не значит забыть. Это значит перестать цепляться за ту боль, которую причинила утрата, и научиться жить с этой памятью. Время не стирает, но оно даёт возможность найти баланс. Мы носим любовь к бойцу внутри себя — и это становится источником силы, а не разрушения.

Утрата участника боевых действий отличается тем, что это шокирующий обрыв связи. Ещё вчера он звонил, вы его трогали, слышали его голос — а сегодня его нет. Первая стадия — это шок и неверие. Затем приходит чувство несправедливости. Добавьте к этому детали: сослуживцы привозят документы, идентификация по ДНК, иногда груз 200 приходит фрагментарно. Нет возможности попрощаться, задать последние вопросы, услышать последние слова. Это ощущение незавершённости накладывает двойную нагрузку. Женщина должна продолжать заботиться о детях, решать юридические вопросы, жить дальше — но внутри она словно робот, исполняющий функции. Живости, самой себя в ней нет.

Самая правильная формулировка здесь: «Я помню, я люблю, я живу».

Когда горе становится опасным для жизни и здоровья?

Особенность горя вдовы — это часто внезапный разрыв. Но опасность возникает тогда, когда женщина закапсулирует это состояние внутри. Либо она перестаёт выходить из дома и кормить детей, либо, наоборот, через неделю она улыбается и говорит, что всё хорошо, но при этом находится в постоянной тревоге. Она функционирует как механизм, но внутри пустота.

В такой ситуации важно дать себе право на чувства, дать им выход. Есть техники, которые помогают: написание письма, «стул» для разговора с умершим, чтобы договорить всё, что осталось недосказанным. Мы собираем шкатулку памяти: вспоминаем совместные моменты, что он любил, что вы любили делать вместе. Создаём объём памяти, который можно сохранить и любить, но при этом продолжаем жить здесь и сейчас.

Как сказать детям, что папы больше нет?

Это всегда коллапс для матери. Многие женщины не готовы говорить правду и тянут время, говоря: «Папа уехал, но когда вернётся — неизвестно». Ребёнок остаётся в неведении, но он всё чувствует. Обманывать здесь однозначно не стоит.

Ребёнку важно сказать, что отец погиб как герой. Можно использовать фразу: «Папы больше нет». Обязательно избегайте лжи об отъезде. Ребёнку важно сохранить гордость за отца. Мама в этот момент должна передать ему хорошие моменты, воспоминания: «Помнишь, как мы делали вот это?» — чтобы он чувствовал эту связь.

Я работала с мальчиком из приграничного района. Ему было всего 8 лет. Он пришёл в шортах, и я увидела ранение на ноге. Я спросила, что это, он сказал: «Это бомба». Родителей рядом не было. Он заплакал и сказал: «Я не хочу об этом говорить». Мы начали играть, отвлекаться, и только потом, постепенно, он смог рассказать. Но самое главное, что я сказала ему тогда: «У тебя есть бабушка, есть маленькая сестричка, ради которой стоит жить. Ты можешь научить её всему». Ребёнку очень больно, но важно дать ему опору и смысл.

Конфликт между матерью и вдовой: чья боль сильнее?

Это очень частая и сложная тема. Когда погибает боец, возникает конфликт между его матерью и женой. Обе его потеряли, но каждая считает свою боль главнее. Мать теряет часть себя, а жена теряет будущее. Я считаю, что боль нельзя взвешивать на весах. Она одинаковая. Она не бывает больше или меньше.

В своей работе я объясняю им это. Я говорю: «Вы обе потеряли близкого человека. У вас разная боль, но она несоизмерима. Мы не можем сравнивать, какая у неё тяжесть». И это очень важно донести. Мать теряет своего сына, жена — мужа. Конфликт возникает из-за неразделённой боли, и здесь задача — показать, что право на горе есть у обеих, и оно не требует сравнений.

---

Друзья, горе — это не то, с чем нужно справляться в одиночку. Я здесь для того, чтобы поддержать вас в этом непростом пути. Помните: вы можете любить память о человеке и продолжать жить. Это и есть самая важная работа.

Мамы, жёны, невестки — всем, кому сейчас тяжело и не с кем поговорить. Я работаю именно с этим. Не завтра, не через неделю — я берусь за работу в моменте, здесь, сейчас, за очень короткий срок.

Приходите поработать на платформу «Секвойя». Просто введите в поисковую строку моё имя (Анна Кычекова) или индивидуальный номер ID 34.

Открытые люки: три состояния, которые нельзя игнорировать

В своей работе с бойцами я использую несколько видов тестирования, в том числе шкалу Бэка для диагностики депрессивных состояний. Когда человек набирает девять баллов по этой шкале — это уже сигнал о суицидальных мыслях. При ответах на вопросы видно, что происходит внутри. Я называю это состояние «открытый люк». Таких люков у нас три: убить себя, убить другого и сойти с ума.

У меня есть антисуицидальный контракт, который мы проговариваем. Вторая позиция — убить другого — бойцы отрицают чаще всего, они не могут даже ответить на это. Поэтому первостепенная задача — заключить этот контракт, проговорить его вслух.

Этапы принятия травмы: от шока до возвращения к жизни

Когда человек получает тяжёлое ранение, он испытывает шок. Состояние отрицания происходящего. Главное сейчас — выжить. Потом он поступает в госпиталь, и начинается следующий этап: гнев и обида. Ему становится очень плохо, он злится на противника, не понимает, что происходит. Где его конечность? Например, нет руки.

Был у меня боец, потерял руку. Молодой, 23 года. Есть жена, есть мама. И в 23 года у него уже нет руки. В такие моменты бывают и слёзы. Потом наступает депрессия — чаще всего. И только потом — принятие.

В такой работе главное — терпение и вера. Вера в человека. В этого бойца или женщину — неважно, кто бы это ни был. Это не приговор. Это этап, который важно и нужно пройти. Жизнь даёт возможность научиться жить по-другому.

Каждый маленький шаг, который они совершают вперёд — рядом со мной или сами по себе — это победа. Победа, которая приближает к полноценной жизни.

Я всегда им говорю: возвращение домой — это только начало пути. Они защищали Родину. Я им иногда говорю: «Спасибо, что вы там были, вы герои. Пока вы были там, я всю жизнь спокойно здесь». Это очень важно. Важно услышать это от родственников. И родственникам тоже это проговорить, чтобы они это озвучивали.

Когда человек говорит: «Хорошо, что не выпилился»

Были у меня случаи, когда я видела, что у человека нет ресурса жизни. Как тот боец с сопротивлением. Первое, что он сказал на вопрос «Как у вас дела?» — «Хорошо, что не выпилился».

В этот момент важно, чтобы он просто ходил. Он говорил мне: «Я не знаю, зачем я здесь, но я вхожу к вам». Я попросила его прийти. Он приходил. Были приступы агрессии: «Зачем я здесь? Для чего я здесь?»

Тут важно просто разговаривать. Просто слушать. Как прошёл твой день? А что было сегодня? Переключать фокус с плохого на хорошее. Важно проработать травматический опыт. Но чтобы до него добраться, нужно пройти через слой обиды, гнева, шока.

Ещё у них очень часто возникает чувство несправедливости: «Почему со мной так? Почему я стал таким? Как мне дальше жить?» Очень много вопросов. Но я как психолог являюсь их зеркалом. В этот момент я объясняю: я не могу дать готовых ответов. Важно, чтобы эти ответы ты нашёл сам внутри себя. И они у тебя есть. Это очень важно.

Упражнение Юнга, которое показало, что человек хочет жить

У меня есть ещё одно упражнение, разработанное Юнгом. Я делала его с тем бойцом, который не хотел жить. Я попросила написать 16 определений смерти. Мы написали семь. Шесть определений были именно про смерть — я сейчас не вспомню, что там было. А седьмое — «начать всё сначала».

В этот момент я поняла, что подсознание работает именно так. Это очень важно — подсознание хочет жить, оно хочет выжить. Я подсветила это внутри него. И когда он увидел этот седьмой пункт, мы перестали делать упражнение. Просто отложили и улыбнулись. Мы поняли: человек хочет жить.

Самый опасный период: первые пять дней

Помощь нужна буквально сразу. На третий день после травмы человек уже погружается в деструктивные мысли. На пятый день возрастает риск суицидальных мыслей. Между этими пятью днями необходимо оказать ему первую помощь: психологическую, эмоциональную. Стабилизировать. Возможно, таблетки.

На десятый день формируется устойчивый паттерн негативного поведения. Человек начинает вести себя деструктивно.

Первые дни человек очень восприимчив к помощи. Острые эмоции легче всегда проработать. Это как рана: когда она открыта, ты можешь её быстро очистить, сделать что-то. У меня были истории, когда мне звонили во время обеда и говорили: «Прими срочно бойца, срочно нужно». Я отказывалась от обеда и шла принимать человека.

Как действовать в кризисной ситуации

Если речь о суициде, важно переключить человека на жизнь. На то, что у него может быть. На то, что у него здесь и сейчас. Включить взрослое рациональное состояние.

Дать стакан воды. Озвучить пять предметов в комнате. Дыхание квадратом — дыши. Очень низкий тембр голоса. Ни в коем случае не зеркалить его поведение. Просто находиться рядом.

Это работает и с детьми, и с агрессией — та же история. Важно быть рядом, не отражать. Не играйте в пинг-понг с клиентом никогда. Вы должны быть устойчивы. Заземлиться самостоятельно.

Я понимаю: когда близкий человек истерит, или истекает кровью, или собирается что-то с собой сделать, в этот момент земля уходит из-под ног. Хочется включиться в такой же процесс — либо защищаться, либо нападать. Важно отключиться.

Я говорю: «Представьте, что вы сосед». Это не ваш близкий человек. Это помогает отключить внутренние процессы, внутренние эмоции. Либо встаньте на табуретку — представьте, что вы стоите сверху и смотрите на это. Тогда вы можете только помочь. Наша задача — помочь, а не спасти.

История девочки, которая выпила растворитель

Была история с ребёнком. Подростки — у них очень лабильная нервная система. Мир ускоряется, а нервная система детей не всегда успевает. Воспитание, которое было у родителей, не всегда подходит той нервной системе, которая сейчас есть у детей.

Ко мне пришла девочка. Она выпила растворитель. Она не хотела жить. Она хотела донести этому миру, что она некрасивая, что она невидимая, что ей не хочется ходить в школу, что у неё нет друзей. Вопрос коммуникации.

Важно просто переключать человека. Я говорю: «Я ничего с тобой не хочу делать. Я не буду сейчас задавать вопросы. Давай просто посидим. Давай попробуешь объяснить, что это было?»

Я всегда задаю вопрос: «А что это было?» И когда человек возвращается к себе, он понимает: «А что я сделал? Для чего я это сделал? Что я пытался донести?»

Когда ты знаешь ответы — вот суицидальные истории: что это? Это способ коммуникации. Ты пытался что-то докричать, что-то донести — и тебя не услышали, не поняли. Ты как будто присоединяешься к клиенту в этот момент.

Или ты считаешь себя некрасивым, ненужным, брошенным, каким-то не таким. На самом деле с тобой всё так. Ты уже есть. Ты уже ходишь, ты уже здесь.

В этот момент важно использовать все техники: тихий тон, спокойный, заботливый. Полноценное участие. Я говорю родителям: неважно, сколько времени вы потратите — важно как. Уберите телефоны, отключите всё, что отвлекает. Будьте внимательны. Смотрите ребёнку в глаза. Прикосновения — если это подросток, важно потрогать за плечи, дать возможность найти контакт с телом. Где твоё тело? Какой ты? Контакт с глазами, контакт с телом.

История, которая переворачивает понимание жизни и смерти

Я часто рассказываю на терапиях одну историю. В начале моей практики меня попросила прийти в больницу женщина — её дочка, молодая девчонка двадцати трёх лет, напилась таблеток из-за мужчины, который её обманул. Спасти её уже не было возможности — медленно отказывали органы один за другим. Она лежала и плакала, говорила маме: «Я хочу жить». Но умирала в течение двух суток. Врачи ничего не могли сделать, они предупредили маму.

И когда я рассказываю эту историю на терапиях, у клиентов переворачивается понимание жизни и смерти. Молодая девушка осознаёт, что хочет жить, но возможности уже нет.

---

Если у вашего близкого были попытки суицида — не пугайтесь, не впадайте в панику, ступор — приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня мы говорим о том, о чём в обычной жизни не принято говорить вслух. Когда боец вернулся, но смотрит сквозь тебя, получил ранение и не знает, кто он теперь. Когда у него случается острая реакция — он то молчит, то его трясет, то он взрывается, не спит, не узнаёт себя. Семья рядом, но достучаться до человека, который вернулся с СВО, невозможно. Это реальность тысяч и тысяч семей.

Я — Анна Кычекова, нейропсихолог, работаю с бойцами в реабилитационном центре «Сила духа» по президентскому гранту. И сегодня я хочу рассказать вам, что на самом деле происходит с ребятами, когда они возвращаются, и как с этим можно жить дальше.

Как я пришла в эту работу?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. И в этот момент я поняла, что я хочу быть рядом с ними и помогать им. Меня это настолько задело за душу — когда с зала все аплодировали, все встали, полный зал народа, международная конференция, и эти люди уходили прямо оттуда на фронт.

А потом появилось предложение участвовать в проекте президентского гранта «Сила духа». Скинули запрос: «Кто хочет». Я согласилась. Очень переживала, справлюсь-не справлюсь, но поняла, что вот эта точка, которая произошла на конференции, она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать, что это место там, где я хочу быть. Я хочу помогать этим бойцам.

Помню первый день, первую группу — четыре человека. Грант целенаправлен на потоки: по два месяца бойцы ходят в реабилитационный центр, идёт психологическая поддержка, поддержка сенсорного терапевта, многих других специалистов.

С чего начинается работа с бойцом?

Первое, что я узнаю у бойца — каким образом у него получено ранение. Огнестрел или минно-взрывное — это достаточно важно, потому что это абсолютно разные психологические истории.

Когда стреляют в человека — это прямая травма убийства. Ты чувствуешь, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. У меня из последнего боец — и мина взрывная, и четыре раза в него стреляли. Когда они эти вещи рассказывают, это очень-очень трогает душу.

Когда его хотели убить именно огнестрельным ранением — тут вопрос в том, насколько в нём этот гнев на противника направлен. Этот гнев он взял с собой в этот мир, он его принёс, и он будет им делиться. А если минно-взрывное — война как будто нормально, это неизбежно, «задело». Психологически это абсолютно разные вещи.

Я обязательно это уточняю, смотрю характер ранения. Для меня важно не просто оказать психологическую поддержку, а помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. Потому что у них очень часто потеря идентичности. Им необходимо адаптироваться к этой жизни.

Почему они не спят и что такое сны?

Им очень часто снятся сны. Они всегда воюют. Во сне они всегда воюют.

У меня был боец, который прошёл две войны. У него было сложное ранение, нет ноги. И неделю без этой ноги он не мог добраться до своих и до госпиталя. Неделю он пробыл в подвале. Когда он рассказывает эти вещи, это прямо берёт за душу. Из-за этого у него произошла бессонница.

В конце терапии он пришёл и сказал: «Анна Алексеевна, у меня был сон». Я говорю: «Какой сон?» Он говорит: «Ко мне пришёл клим». Я говорю: «Какой клим?» Он говорит: «Я не знаю, у нас нет такого в окружении. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой»».

Представляете? На этом его бессонница действительно закончилась.

Работа со снами — это очень важно. Когда я спрашиваю «Снятся сны?» — это выход бессознательного, тех процессов, которые не усваиваются в психике. Важно, чтобы они выходили. Когда бойцу снится сон — это замечательно, потрясающе.

А если сны не снятся?

Это говорит о том, что сработал защитный механизм психики. В порядке человек не всегда может быть.

У меня сейчас боец, он работал в МВД. Он и в морге был, психика подготовлена. Я провожу тестирование: ПТСР, бессонница, панические атаки — три самых важных момента. Он говорит: «Нет, у меня сейчас ничего нет». И когда мы разбирали его историю, поняли, что это благодаря тому, что он работал до этого в МВД. Он говорит: «Я был в морге, я видел разные вещи, моя психика подготовлена». И те, кто идёт туда осознанно, они тоже более-менее подготовлены.

Что делать, когда бойца накрывает паническая атака здесь и сейчас?

Острая стрессовая реакция — когда человека трясёт, он не может говорить, уходит в себя или взрывается. У меня два раза были такие истории прямо в кабинете. Потому что происходит очень глубокая работа. Когда они начинают делиться информацией, задействуется девятнадцатый блок мозга. Как нейропсихолог, я это понимаю. Возвращаясь к воспоминаниям, человек заново всё это проживает — эмоционально, физически, всеми способами.

Когда их начинает трясти — я помню, он прямо кричит и говорит: «Что ты со мной сделала?»

В этот момент важно создать безопасное пространство. Спокойно, я здесь, я рядом. Главное — сделать интонацию чуть тише, чем у него. Прямо намного тише. Заземлить его интонацией, создать безопасное пространство. Если возможно — установить физический контакт, плечо: «Тихо-тихо, я рядом, всё хорошо, успокойся». Говорить уверенным, тихим голосом.

Помогает метод «пять предметов»: «Давай найдём пять предметов в кабинете. Что ты видишь?» Бывает, бойцы обращаются дистанционно, говорят: «Паническая атака началась». Я говорю: «Пять предметов. Пиши». Шкаф, стол, стул — он приходит в норму.

Ещё есть хороший метод — руку на сердце. При давлении на сердце успокаивается нервная система. Тут же слушаешь сердцебиение — в порядке.

Чего категорически нельзя делать в такой момент?

• Нельзя игнорировать их состояние.
• Нельзя критиковать или осуждать («что ты делаешь, как ты себя ведёшь»).
• Нельзя требовать взять себя в руки.
• Нельзя оставлять одного, выбегать из помещения.
• Нельзя давать советы или продолжать терапию («а что тебя тревожит?» — так не работает).

Важно стабилизировать, поддержать, успокоить, дать возможность заземлиться.

Почему боец один, даже когда он дома?

Когда боец вернулся физически — он дома. Но внутри он всё ещё там. Он говорит мало, реагирует не так, смотрит сквозь тебя. Семья вроде бы рядом, но он один.

У меня был сложный боец с сопротивлением. Молодой парень, нога была на месте, но не функционировала. До ранения он весил 120 кг, метр девяносто роста, был красивый. А стал метр восемьдесят.

У него было чувство вины. Первое, с чем я начинаю работать — это чувство вины. Чувство вины за то, что остался жив. «Как я вернулся? Почему я вернулся, а эти 16 лет? Как так?» Это те вопросы, которые они задают.

Они теряют идентичность. Он говорит: «Я даже пакет не могу поднять». Он молодой, ему необходимо создавать семью, продолжение рода. И он понимает, что этого сейчас нет.

И самое страшное — его семья не поддерживала. Ни мама, ни отец, ни сестра, никто. «Ты вот зачем туда пошёл, зачем туда сходил».

Вот тут важно создать безопасное пространство, произнести те слова, о которых я говорила, найти контакт с телом. Рука на сердце — почувствовать это тело. Работаем с когнитивными искажениями через КПТ: «А действительно ли это так? А какие у тебя есть факты? Какое подтверждение тому, что ты говоришь?»

Потом учимся техникам взаимопомощи. И обязательно вовлекать семью в процесс восстановления. Но прежде всего самому бойцу нужна опора, где он должен вспомнить, что он — герой.

Упражнение, которое очень помогает в острой фазе стресса

У меня есть одно хорошее упражнение. Я использую его и для бойцов, и для приграничных районов. В течение пяти минут нужно говорить о себе хорошие вещи.

Казалось бы, пять минут. Всего лишь пять минут. Но это кажется вечностью, когда ты говоришь сам о себе.

Я беру бойца и говорю: «Какие у тебя есть преимущества? Что ты умеешь? В чём ты классный?»

И вот пять минут, а он думает — «когда же уже время?» Прошла только минута, а ему кажется, что прошло пять. Здесь работа идёт с подсознанием. Первое — что наложилось от общества. Второе — что наложилось от родственников или он сам додумал. И третье — работа с подсознанием, то, что есть на самом деле.

И с женщинами это ярко видно, и с бойцами. Казалось бы, простое упражнение — пятиминутное. Но они уходят, и прямо видно блеск в глазах. Они вспоминают, кто они, какие они.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, пишите в комментариях. Есть ли в вашей жизни такой человек: муж, сын, брат, отец? Как он себя чувствует? Что с ним происходит? Что вы рядом с ним чувствуете? Это самое важное.

Я рядом. Мы рядом. И помните: пять минут в день, чтобы вспомнить, какой ты классный, — это может изменить всё.

---

Приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня я хочу поговорить о том, через что проходит человек, когда его жизнь меняется в один миг. Это необязательно боец, пришедший из зоны СВО. Инвалидизация, получение тяжёлой травмы может случиться и в обычной жизни. Но путь, который проходит психика, везде одинаков.

Какие этапы проходит человек после травмы?

Когда случается беда — например, боец получает тяжёлое ранение, — он испытывает шок. Это первая реакция — отрицание. В этот момент есть только одна мысль: «Что произошло? Главное — сейчас выжить».

Потом человек поступает в госпиталь, и на смену шоку приходит гнев и обида. Ему становится очень плохо. Он злится на противника, он не понимает, что с ним происходит, он не знает, где его конечность.

Вот пример. Ко мне пришёл боец, молодой парень, 23 года. У него есть жена, есть мама. И он потерял руку. В 23 года у него уже нет руки.

За гневом обычно приходит депрессия. И только потом, постепенно, наступает принятие. Это как открытый люк, как я это называю. У нас их три: убить себя, убить другого и сойти с ума.

В такой работе главное — терпение и вера. Вера в то, что для человека это не приговор. Это этап, который важно и нужно пройти. Жизнь даёт возможность научиться жить как-то по-другому.

Каждый маленький шаг, который они совершают вперёд — это победа. Победа, которая приближает к полноценной жизни.

Я всегда им говорю: «Возвращение домой — это только начало пути». И очень важно, чтобы они услышали от родных: «Спасибо, что вы там были. Вы герои. Пока вы были там, мы жили спокойно». Это нужно проговаривать. Это очень важно.

Почему так важно не упустить первые дни?

Помощь нужна буквально сразу. На третий день человек уже погружается в деструктивные мысли. На пятый день возрастает риск суицидальных мыслей. Именно между этими днями необходимо оказать первую помощь: психологическую, эмоциональную, стабилизировать состояние. На десятый день формируется устойчивый паттерн негативного поведения.

Первые дни человек очень восприимчив к помощи. Острые эмоции всегда легче проработать. Это как рана: когда она открыта, вы можете её быстро очистить и сделать с ней что-то.

Что делать, если вы видите, что у человека нет желания жить?

Были такие случаи. Помню бойца с сопротивлением. Первое, что он сказал: «Хорошо, что я не выстрелил». Но он ходил ко мне. Он говорил: «Я не знаю, зачем я здесь, но я вхожу к вам». Были приступы агрессии: «Зачем я здесь? Для чего?»

Здесь важно просто разговаривать. Просто слушать. Спрашивать: «Как прошёл твой день? А что было сегодня?» — переключать фокус с плохого на хорошее.

Конечно, нужно проработать травматический опыт. Но чтобы до него добраться, нужно убрать слой обиды, гнева, шока. Ещё у них очень часто есть чувство несправедливости: «Почему со мной так? Почему я стал таким? Как мне дальше жить?»

Я — психолог. Я являюсь их зеркалом. Я не даю готовых ответов. Важно, чтобы эти ответы человек нашёл сам внутри себя. Они у него есть.

Как понять, что подсознание человека хочет жить?

У меня есть одно классное упражнение, разработанное Юнгом. Я попросила того самого бойца написать 16 определений смерти. Мы написали семь. Шесть определений были про смерть, а седьмое было: «Начать всё сначала».

В этот момент я поняла, что подсознание работает именно так. Оно хочет жить. Оно хочет выжить. И здесь важно подсветить это для самого человека. Когда он увидел этот седьмой пункт, мы просто отложили упражнение и улыбнулись. Мы поняли, что человек хочет жить.

Поэтому в работе я использую шкалу Бэка для диагностики депрессии. И когда я вижу, что в подсознании у бойца всё в порядке, его можно отпускать. Хотя бы домой.

Как вести себя близким и как не навредить в момент кризиса?

Если вы рядом с человеком, который находится в остром состоянии, важно помнить несколько правил.

Во-первых, не играйте в пинг-понг. Не отражайте его поведение. Если он кричит и истерит, не включайтесь в тот же процесс. Вы должны быть устойчивы. Я всегда говорю: «Представьте, что вы сосед». Это помогает отключить внутренние эмоции. Либо встаньте мысленно на табуретку и посмотрите на ситуацию сверху. Тогда вы сможете только помочь, а не спасать.

Ваша задача — помочь, а не спасти.

Во-вторых, используйте техники заземления. Переключите внимание на то, что здесь и сейчас: дайте стакан воды, попросите назвать пять предметов в комнате. Дыхание квадратом работает отлично.

Тон должен быть низким, спокойным, заботливым. Полноценное участие. Неважно, сколько времени вы потратите, важно как. Уберите телефоны, отключите всё, что отвлекает. Смотрите в глаза. Прикосновения помогают вернуть контакт с телом: «Где твоё тело? Какой ты? Что ты?»

Что делать, если человек совершил попытку суицида?

Я всегда задаю вопрос: «А что это было?» Когда человек возвращается к себе, он вдруг понимает: «А что я сделал? Для чего я это сделал? Что я пытался донести?»

И тогда ты объясняешь: это способ коммуникации. Ты пытался что-то докричать. Тебя не услышали, тебя не поняли. Ты считаешь себя некрасивым, ненужным, брошенным, «не таким». Но на самом деле с тобой всё так. Ты уже ходишь. Ты уже здесь.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом.

Просто введите в поисковую строку моё имя или индивидуальный номер ID 34.

Я рядом. Мы рядом.