Метка: тревога

Татьяна Киселёва, психолог платформы «Секвойя», — о теме, которую она называет своей любимой, потому что прошла её на собственной шкуре.

Тревожников я люблю всей душой — потому что сама была там.

И, к сожалению, тревога — бич нашего времени. Всё больше людей обращаются именно с ней.

Формы бывают разные: от отдельных панических атак до серьёзных тревожных расстройств.

Тревога не появляется из ниоткуда

Она всегда откуда-то берётся.

Если человек живёт не своей жизнью. Если он оправдывает ожидания папы и мамы.

Если он находится в затяжном внутреннем конфликте: развестись или потерпеть, уйти или остаться.

Когда мы делаем не то, что хотим, мы находимся в постоянном напряжении. Мы как будто на войне.

А когда мы на войне, работает физиология: адреналин, адреналин, адреналин.

И рано или поздно этому напряжению нужно куда-то выйти.

Как это выглядит на практике

Женщина стоит на кухне и жарит котлеты. Фоном работает телевизор, и она вдруг слышит, что у кого-то отказало сердце.

А в это время в её жизни происходит непростая история — она который месяц решает, разводиться или оставаться.

И психика быстро всё это замешивает в одну кучку.

Напряжение выходит вместе с адреналином — как чайник, которому нужно чуть приоткрыть крышечку.

Крышечка открывается, а она в этот момент слышит про сердце. И реагирует: всё, сердце, куда бежать?

Вот это и есть классическая паническая атака. Ты что-то в себе услышал, испугался — и тебе надо срочно куда-то ломиться.

Что это на самом деле

Паническая атака — это не бабка с косой, которая приходит и уходит.

Это ваш собственный испуг. Напряжение плюс испуг.

И третья составляющая — желание куда-то бежать. Испугался — и надо срочно вызывать скорую или бежать.

Мне помогало вот что. Я чувствую, что она пошла — прямо чувствую, как она поднимается. И я просто говорю себе: Таня, хватит себя пугать. Сколько ты будешь себя пугать?

Потому что адреналин поднимается до какого-то предела, но не может подниматься вечно. Рано или поздно организм его погасит.

Паническая атака не длится час, два, три и вечность. Она проходит волной. И если я никуда не буду ломиться, а просто встану и скажу себе эту фразу, она уйдёт.

Про дыхание

Известные техники работают: квадратное дыхание, найти пять предметов, пять цветов.

Но я встречала людей, у которых квадратное дыхание не идёт. Тогда я предлагаю другое.

Не квадратом, а короткий вдох и хороший длинный выдох в живот — так, чтобы живот округлился.

Мне это очень помогало. Потому что в животе начинаются все наши нервные окончания. И когда мы дышим именно в живот, мозг получает сигнал, что там всё спокойно.

Приём, который я использую

Я предлагаю человеку пари: сними свою паническую атаку на видеокамеру. Если пришлёшь мне это видео — я дам тебе тысячу рублей.

Ни разу никто мне такого видео не прислал.

Потому что как только мы ставим телефон, мы её обесцениваем. И заснять её не получается.

Или второй вариант: вот ты сейчас расслаблен — вызови паническую атаку прямо сейчас и покажи мне. Тысячу рублей дам.

Ни у кого ни разу не получалось.

Это очень наглядно показывает человеку, что состояние управляемо и что он не беспомощен перед ним.

Когда это переходит в расстройство

Если с паническими атаками не работать, они часто переходят в тревожные расстройства. И вот тут формы уже разные.

Ипохондрия — когда мы постоянно ищем в себе заболевания. Если совсем коротко, за этим часто стоит позиция вечного ребёнка: полечите меня, дайте волшебную таблетку, я на всё согласен, только делать ничего не буду.

Страх заболеть тяжёлой болезнью. Часто встречается у тех, у кого в семье кто-то серьёзно болел: человек впечатлился и взял эту историю на себя.

Агорафобия — когда страшно выходить из дома. Через это я прошла сама.

И общее у всех этих историй одно: за ними стоит человек, который не живёт свою жизнь.

Я лучше буду решать вот этот свой страх, чем решать свою жизнь.

Поэтому: переключите фокус внимания. Порешайте свою жизнь. И тогда страх уйдёт сам — его не придётся отдельно решать.

И честно про границы

Всё, что я описала, работает с тревогой и паникой.

Но если состояние тяжёлое и не выравнивается, если человек не может функционировать — нужен врач. Здесь психология идёт рядом с медицинской помощью, а не вместо неё.

И если речь заходит о мыслях причинить себе вред — это не ко мне. Это прямая дорога к психиатру, и откладывать нельзя.

---

Если вас накрывает — вы себя пугаете сами. И именно поэтому с этим можно справиться.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Татьяна Киселёва — или индивидуальный номер ID 45.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Психолог, психосоматолог, онкопсихолог платформы «Секвойя». В психологию пришла через собственный букет заболеваний и вышла из него сама.

В психологию я пришла именно через свою боль. Через свои болячки, через свой букет заболеваний.

Хотя психологом я хотела быть ещё со школьной скамьи. Мама — учительница, папа — инженер, семья интеллигентная. Я отучилась в педагогическом, отнесла документы дальше — но девяностые не дали доучиться, пришлось идти зарабатывать.

Казалось бы, на этом история и закончилась. Но психология догнала меня чудесным образом, когда мне было уже около сорока.

Остров, на котором всё началось

Я жила на острове Фукок во Вьетнаме. Далеко от дома, где по-русски никто не говорит. Аптеки вроде есть, но считай, что для меня их нет — там не знают, что мне продавать. Врачей нет. Психиатра нет.

И тут меня накрывает сильнейшее тревожное расстройство. Начинается с панических атак: раз паническая атака, два, три. С каждым разом активнее и страшнее.

Я не понимаю, что происходит и как с этим быть. Пойти бы к врачу — некуда. Пойти бы к психиатру — некуда.

Я закрылась в своём бунгало в чужой стране. Я боялась выходить из дома. Это называется агорафобия — тогда я об этом ещё не знала.

Мой мир сузился до четырёх стен. Дом непонятно где, как отсюда выбираться — тоже непонятно. Полный трындец, если честно.

Ещё совсем недавно я говорила про эту историю со слезами. Сейчас мне уже смешно её вспоминать.

Как я нашла свою таблетку

Я поняла: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Единственный доступный инструмент — интернет. И я начала рыть.

И совершенно случайно наткнулась на тренера школы, который преподавал психосоматику. И увидела: вот оно. Это моя таблетка.

Причём не всеми любимая Луиза Хей с её «полюби себя и прими себя». А современная психосоматика — доктор Хамер с его германской новой медициной. Там не про принятие, а про прямую логику: связь между мозгом, телом и психикой.

А когда я начала во всё это входить, поняла ещё и другое: этим ведь можно заниматься. Та мечта из юности вдруг оказалась прямо передо мной: бери меня, я твоя.

Я недолго думая взяла кредит на обучение. Кредит — вообще не про меня, но тут я решилась.

Уже за месяц мои болячки начали отваливаться, а тревожное расстройство постепенно проходить — потому что я начала разбираться в тонкостях того, как это устроено.

Параллельно я ходила в личную терапию к своему тренеру. И параллельно уже брала людей в работу — я быстро схватила, как это работает.

Через три месяца у меня был первый диплом, закрытый кредит, и я вышла на море. Из тревожного расстройства я выбралась не быстро — понадобилось три месяца.

Мой букет и как он отвалился

Помимо тревожного расстройства у меня был целый набор. И выход из каждого диагноза я проходила на собственной шкуре. Поэтому когда ко мне приходит человек с таким же запросом, я знаю не по учебнику: какая причина, какой орган затронут и как из этого выбираться.

Ревматоидный артрит. Когда я улетала во Вьетнам, наши врачи сказали: дамочка, инвалидная коляска на пенсии, это не лечится, таблетки и гормоны.

А ревматоидный артрит — это про людей, которые себя обесценивают. И я себя действительно не принимала категорически: детство с авторитарной мамой наложило отпечаток.

Я научилась себя принимать. Начала себя хвалить. Моей фразой стало: яичницу сожгла — хорошо, что дом не сгорел. И когда я в это поверила и стала так жить, он отступил. По возвращении в Москву я ради интереса сдала анализы — как будто ничего и не было.

Вечный бронхит. Поменяла нелюбимую работу в офисе на любимую — и бронхита как будто не было.

Щитовидка, гипертиреоз. Это вечная спешка. Куда-то спешу, сама не знаю зачем, но мне надо успеть. Там есть и более глубокие конфликты, но я по верхам. И я просто стала себя останавливать: Таня, куда спешим? Мир на месте, солнце светит, всё в порядке. Мир не рухнул? Не рухнул. Можешь не спешить? Не спешим. По прилёту сдала анализы — всё в норме, диагноз снят.

Акне. Это про «ты что, не видишь, что я не Анджелина Джоли?». Я какая-то не такая, я недостаточно красивая — и каждый раз на это возникает новый прыщик. Я признала: ну да, я не Анджелина Джоли, я Таня Киселёва, я вот такая. И лицо с тех пор чистенькое.

Гастриты. Моя вечная тема: не остренькое, не солёненькое. Это про то, где я глотаю и глотаю, свои плохие эмоции высказать не могу, всё терплю и молчу — лишь бы быть хорошей, удобной девочкой.

Как только я стала свободна говорить «идите нафиг», желудочно-кишечный тракт пришёл в норму.

Что мне дало и чего лишило первое образование

Начну с того, от чего пришлось избавляться.

Педагог — фигура авторитетная: я знаю, как правильно, и я вас научу. В работе психолога это очень мешало.

Потому что я не знаю, как правильно для вас. Я вас ничему не учу.

Я просто слушаю и показываю то, чего вы не видите. Мы все разные, мы все мыслим по-разному. Нет ни плохо, ни хорошо.

Я могу только подсветить. Показать, где вы себе врёте и где вы себя не слышите.

Тренер или преподаватель из меня сейчас не получился бы — учить я разучилась.

А помогает мне то, что сохранился детский азарт. Интерес к процессу, к новым знаниям, к человеку.

Каждая история мне невероятно интересна. Они вроде все похожи — и все разные. Человек вообще очень интересная штука.

Мой инструментарий

Я вечный студент. Все десять лет практики учусь постоянно. Как только чувствую, что становится тесновато, — иду учиться дальше.

Психосоматика — база, с которой я начала и на которой стою.

Метафорические ассоциативные карты. Это не эзотерика, как многие думают.

Эриксоновский гипноз — лёгкий транс, где человек полностью в сознании.

ДПДГ — метод переработки движением глаз.

Регрессия. Когнитивно-поведенческая терапия, когда нужна механика и домашние задания.

И сказкотерапия — методика, которую я собрала сама и использую уже десять лет.

Классическую системную психологию я тоже получала. Но мне там стало неинтересно: я как-то сходила к обычному психологу и целый час просто разговаривала сама с собой. В ответ получила «до встречи на следующей сессии». Разговаривать в один конец — не очень классно.

Какой я психолог

Скажу честно: я жестковатый психолог. Люблю поржать, но и пожёстче люблю — так быстрее доходит. Провокация и жёсткость работают быстрее.

При этом я всегда на стороне того, кто пришёл. Если это ребёнок — я адвокат ребёнка.

И у меня нет ощущения, что я выгораю. Мне слово «выгореть» как-то неизвестно.

Когда чувствую, что становится неинтересно — иду учиться. Новый инструментарий, новые знания, новые запросы.

И я заметила закономерность: только изучила какую-то тему — сразу на эту тему приходит клиент. Только закрыла свою — приходит клиент. Поэтому чем больше учусь, тем интереснее случаи.

Чем сложнее, тем интереснее. Иногда беру людей без оплаты — просто потому, что мне самой интересно разобраться.

Почему я пою после сессий

Сессия для меня — целый процесс. Когда включается камера, у меня ощущение, что я выхожу на лёд в новых белых коньках, которые ещё пахнут кожей.

Мы здороваемся, выясняем, с чем пришли. Первые три минуты — мы идём навстречу друг другу: а кто ты, а кто я, а что ты можешь.

И вот тут я отталкиваюсь коньком — и мы полетели.

Разгоняемся, взлетаем на эмоциях, опускаемся. Где-то я его в танце держу, где-то он плачет, где-то мы идём в работу. И весь этот час — целый танец, у меня сердце трепещет.

А под конец какой-то тройной тулуп: мы приземлились, и человек улыбается. Он розовеет и теплеет. Потому что приходят-то они трусишками, у них мандраж, они заикаются.

И тут я понимаю: мы на одной волне. Мы этот танец станцевали вместе.

Я ещё немного посижу, прогоню всё мысленно и думаю: ну доктор Хамер, ну человечище, как же ты всё это смог.

И вот тут я прямо пою: великий Хамер, молодец! И выхожу из кабинета.

---

Раз вы всё ещё терпите — значит, не так уж и плохо. Вопрос только в том, сколько ещё вы готовы ждать.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Татьяна Киселёва — или индивидуальный номер ID 45.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Екатерина Черникова, педагог-психолог платформы «Секвойя», работала психологом в школе. О том, что видно сразу и почти всегда.

Дети приходят к нам как зеркала — чтобы мы перепрожили свой собственный опыт.

И если у ребёнка что-то происходит, есть очень простая практика: вспомните себя в этом возрасте.

Если ребёнок в пятнадцать лет замкнулся и не разговаривает с мамой — давайте вспоминать, что было у вас в пятнадцать со своей мамой.

Как правило, через ребёнка мы перепроживаем собственную историю.

Кейс из школы

Ко мне пришла классная руководительница второклассницы. Девочке очень сложно адаптироваться: она не переносит шум, не переносит громкие голоса, не переносит, когда на неё повышают тон.

При этом постоянно срабатывает психосоматика — то живот болит, то ещё что-то. Она отпрашивается домой, мама сразу забирает.

Я приглашаю маму и задаю один вопрос: какая у вас обстановка в семье?

Она отвечает: у нас категорически неприемлем громкий разговор, у нас нельзя друг на друга кричать. Я очень часто плачу, если что-то не так, но ничего не высказываю.

Всё. У меня больше нет вопросов к ребёнку.

Мама в терапию — и вопрос решается.

Работает и в обратную сторону

Гипервозбудимый, очень активный мальчик — и мы почти наверняка увидим, что дома всё на повышенных тонах. Все резкие, папа постоянно куда-то несётся.

Дети копируют нас как обезьянки. Поэтому мы всегда работаем со взрослыми.

И обязательно смотрим на связку мама — папа. Она отражается на ребёнке немедленно.

Если между родителями нет контакта — и неважно, в браке вы или разведены, — это видно. Здесь важно сохранить добрые человеческие отношения и быть в контакте хотя бы по поводу ребёнка.

Почему подростки закрываются

Я часто спрашиваю у подростка о его фоновом состоянии — и сразу слёзы на глазах.

От чего закрывается ребёнок? От матери, которой самой плохо. У неё может быть нереализованность, могут быть проблемы с мужем, может быть что-то ещё.

Найдите в себе силы разобраться с этим — чтобы потом не ходить с подростком по психологам.

Ребёнок всегда сигналит о состоянии матери. Всегда.

Поэтому я против того, чтобы детей таскали по специалистам. Сначала разберитесь с собой.

Про включённость

Есть вещь, которая кажется мелочью, а на деле определяет очень многое.

Мама кормит ребёнка, а второй рукой листает соцсети. Это значит, что мамы в этот момент нет. Она эмоционально не включена, она в другом месте.

И это считывается как разрыв.

Всё, что происходит от нуля до года, потом отзовётся: там формируются и зависимости, и тревожные расстройства.

А в период от трёх до шести ребёнку критически важно играть. Много играть. Не заваливать заданиями и не отдавать телефону.

Я понимаю, откуда это берётся. Нам хочется освободить время для себя. Ребёнок с бесконечным «мам, мам» выматывает, и ресурса не хватает.

Что с этим делать

Дорогие мамы, наполняйтесь ресурсом. Любыми доступными способами.

Потому что ребёнку мама может передать только то, чем она наполнена.

Мама наполнена болью и страхом — ребёнок будет закрываться. Это работает напрямую.

Посмотрите, что ресурсирует именно вас. Может быть, вам показаны танцы. Может быть, плавание. Может быть, вы душа компании, и вам просто не хватает общения — тогда идите в женские круги.

Это не эгоизм. Это условие, при котором у ребёнка появляется живая мама.

И одно наблюдение

Недавно я шла и услышала разговор двух сестёр на велосипедах — одной лет десять, другой лет шесть.

Старшая очень назидательно говорила младшей: знаешь, самый дорогой ресурс — это время. И если человек дарит тебе своё время, то это самое главное, что он может сделать.

Я иду и думаю: обалдеть. Десятилетняя учит шестилетнюю тому, что взрослые забывают.

Время, проведённое с близким человеком, — самое важное. Это правда.

---

Если с ребёнком что-то происходит — начните не с него. Начните с себя.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Екатерина Черникова — или индивидуальный номер ID 50.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Екатерина Черникова, педагог-психолог платформы «Секвойя», — о том, кто на самом деле тревожится перед экзаменами.

Начну с главного тезиса, который многим не понравится.

Тревожность перед экзаменами возникает не у детей. Она возникает у родителей.

Это тревожная мама будет думать: ой, куда же ты пойдёшь. И каждый встречный взрослый спрашивает: ну что, ты уже выбрал, кем будешь?

С двенадцати лет это первый вопрос, который задают чужому ребёнку. Как будто других вопросов не существует.

Откуда идёт давление

Второй источник — школа. Учителям нужны показатели, у каждой школы есть рейтинг, и он формируется в том числе по результатам экзаменов. За это борются и директора, и учителя.

Я не против системы. Вопрос в другом: если бы в нас, взрослых, не было этой базовой тревожности, у детей её бы тоже не было.

И самое тяжёлое — что срывы чаще случаются в условно благополучных семьях. Там, где очень контролирующая, жёсткая мама: ни шагу влево, ни шагу вправо, всё проверено.

Именно в таких семьях моральный прессинг настолько силён, что психика ребёнка не выдерживает.

Иногда мне прямо приходится звонить маме и спрашивать: ты хочешь видеть его живого — или поступившего?

Куда обратиться подростку

Если тебе плохо и ты не знаешь, с кем поговорить, — существуют бесплатные анонимные горячие линии для подростков.

Они есть в большинстве регионов, узнать телефон можно в школе или в местном департаменте образования. Обычно эти номера висят на информационных досках.

Там выслушают и помогут. И в том, чтобы рассказать о том, что происходит дома, нет ничего постыдного.

Это очень важный момент, и я прошу родителей не воспринимать его как угрозу. Это то, что может спасти.

Что я советую родителям: рисуйте варианты

Мой главный приём — расширение сознания. Покажите ребёнку, что будет, если нет.

Я проводила с выпускниками такое занятие: мы в формате мозгового штурма выписывали профессии, которые они могут получить и быть уважаемыми людьми, даже не блестя в школьной программе.

И знаете что? Таких профессий полно. Ребята сами накидали целый список.

Мы вспомнили мастера, к которому надо записываться за месяц. Вспомнили специальности, где ты работаешь с людьми и зарабатываешь достойно.

Вывод простой: на том, сдаст ребёнок экзамен или нет, жизнь не заканчивается.

Можно пересдать на следующий год. Можно пока получить профессию. Можно где-то подработать — с шестнадцати уже есть варианты, а с восемнадцати практически любые.

И когда у ребёнка появляются собственные деньги, у него появляется и другой стимул — в том числе получить высшее образование.

Что делать перед самим экзаменом

В школах есть психологическая служба, которая обязана проводить тренинги перед экзаменами и давать детям инструменты. Если такого психолога нет — ищите практики самостоятельно.

Даже элементарное квадратное дыхание снижает стресс. Но важно, чтобы это был именно сформированный навык, а не то, о чём надо вспомнить, когда уже трясёт.

И максимально расслабляйте детей сами.

Не поступил в этот вуз — найдём другие варианты. У меня есть девочка, которая три года подряд поступала в медицинский. Два года заваливала, на третий поступила и учится.

Жизнь на этом не заканчивается.

Почему в шестнадцать вообще нельзя выбрать

Лобные доли формируются примерно к двадцати одному году.

Ни один ребёнок в шестнадцать лет не в состоянии выбрать профессию на всю оставшуюся жизнь.

Поэтому если у семьи есть время и возможность — давайте максимально широкое базовое образование, потом вырулит.

А если такой возможности нет и нужна конкретная профессия — вот здесь диагностика и покажет направление.

И ещё: даже старый профиль работает. Можно взять диагностику двухлетней давности и посмотреть, что там ещё есть — а вдруг за это время появились профессии, которых раньше не было.

Подросток, который выпрыгивает за рамки

Есть отдельная и очень важная тема.

У каждого человека есть задача выпрыгнуть за рамки того, что принято в семье. Принести что-то новое — иначе не будет развития.

И вот это новое очень часто формируется именно в подростковом возрасте.

А мы в этот момент начинаем давить: да ты что, так нельзя, у нас в семье принято иначе, мы всю жизнь вот так.

Но именно в этот момент ребёнок и выпрыгивает за рамки. И скорее всего, туда, куда он в этот момент хочет, и надо идти.

Как отличить это от подросткового максимализма? По серьёзности намерения.

Если он просто говорит «я поеду куда-нибудь» — это одно. А если он реально ищет варианты, смотрит, куда поступать, разбирается в требованиях — вот это уже осознанное желание. И вот это стоит поддержать.

Вообще выпрыгивать за рамки — это и есть вкус жизни. Когда всё строго по правилам и мы точно знаем, как надо, становится пресно.

И про обязательные предметы

Что делать, если ребёнок идёт на творческую профессию, а математику сдавать всё равно надо?

Договаривайтесь. Они уже взрослые, они всё понимают.

Скажите прямо: нам надо сдать минимальный набор. Мы не будем брать профиль и не пойдём в математический класс, чтобы не тратить на это лишние силы. Но вот этот минимум ты сделаешь, чтобы получить документ.

Дети на это соглашаются — если родитель входит в их положение.

И работает положительное подкрепление. Свекровь приучала моего мужа к классической музыке так: после каждого концерта они обязательно шли в буфет за тем, что ему нравилось.

У кого-то это будет что угодно другое. Вы знаете своих детей и знаете, чем их порадовать. Договаривайтесь.

---

Если в вашей семье экзамены превратились в два года ада — начните с собственной тревожности.

Приходите поработать со мной на платформу психологической поддержки в кризисных ситуациях «Секвойя». Записаться можно на главной: введите в поисковую строку моё имя — Екатерина Черникова — или индивидуальный номер ID 50.

Если пока не готовы прийти на сессию — начните с бота-помощника: он поможет сформулировать запрос и понять, с чем именно вы идёте.

Как подготовиться к беременности, родить и не сломаться: кейсы из практики психолога Ольги Востоковой

Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специалист по психосоматике. В своей практике я работаю с самыми разными запросами, но одним из самых важных и трепетных для меня направлений является перинатальная психология. Это целая вселенная, которая включает в себя подготовку к зачатию, сам период беременности, роды и послеродовое восстановление. Это путь, который преображает женщину и мужчину, и очень важно, чтобы он был осознанным и безопасным.

Сегодня я хочу поговорить о том, что волнует большинство будущих родителей. Как справиться со страхами, что делать, если беременность долго не наступает, и как пережить этот удивительный, но непростой период, сохранив себя и отношения в паре.

Бесплодие неясного генеза: когда тело говорит «нет»

Один из самых частых и сложных запросов в моей практике — это невозможность зачать ребенка при отсутствии медицинских диагнозов. Врачи разводят руками, говорят «бесплодие неясного генеза», а женщина чувствует себя в тупике. Но с точки зрения психосоматики, здесь почти всегда есть причина.

За этим диагнозом может стоять огромное количество различных историй. Самое главное, что я всегда выясняю со своей клиенткой — это уровень безопасности в отношениях с партнером. На биологическом уровне женщина не сможет зачать, если она не чувствует себя в безопасности рядом с мужчиной. Это древний, животный инстинкт: «Если мне небезопасно, то зачем мне воспроизводить потомство?»

Также очень часто встречается гиперконтроль. Женщина пытается все просчитать: дни овуляции, позы, лунные циклы, диеты. И, как ни парадоксально, именно в этот момент ничего не получается. Расскажу кейс из моей практики: ко мне пришла клиентка с запросом на беременность. Мы начали работать, и я предложила ей представить свою «контролирующую» часть, которая сидит у нее в голове и диктует, как все должно быть. Мы «отправили» этого внутреннего контролера в отпуск на Мальдивы. Это мощная визуальная техника, которая дает разрешение отпустить ситуацию. И, кстати, такие техники действительно работают. Позже я поняла, что и сама была такой «контролирующей» мамой. Как только я сняла свои жесткие условия о том, как должны проходить роды, Вселенная показала мне, что с этим тоже можно справиться. Самое главное — здоровые мама и малыш.

Среди других причин бесплодия — глубинные родовые сценарии, когда быть матерью «опасно», или установки, полученные от старшего поколения.

Подготовка к беременности и родам: почему я обязательный специалист

Я часто говорю, что беременность — это не только вынашивание ребенка, но и вынашивание женщины мужчиной. Это очень важный период, когда женщина максимально уязвима, ее гормональный фон меняется, и ей нужна поддержка.

Ко мне нередко приходят пары, где мужчина чувствует себя отвергнутым и ненужным. Вся энергия и внимание женщины теперь принадлежит ребенку, и мужчина, не понимая, как справиться с этим, может искать поддержку на стороне. Это одна из главных причин кризисов в отношениях после рождения ребенка.

К сожалению, наше общество часто не готовит женщину к реальности материнства. Многие мои клиентки признавались, что не знали даже, как устроены их половые органы, не говоря уже о том, как именно будет проходить процесс родов. Это огромный пробел. Незнание рождает страх. Я мечтаю, чтобы в системе ОМС появились обязательные сессии с психологом для беременных, как для мамы, так и для папы. Всего 2–3 встречи могут подготовить вас к колоссальным переменам в жизни, научить взаимодействовать с партнером в новой роли и помочь не провалиться в послеродовую депрессию.

Послеродовая депрессия: как не остаться одной наедине со страхом

Расскажу кейс из моей практики

Я сама пережила это состояние. Когда родился мой ребенок, а это было экстренное кесарево сечение, я рыдала и говорила: «С чем вы меня поздравляете? Я же не родила!». Я поставила себе жесткие условия: только естественные роды, без анестезии, и когда они пошли не по плану, я почувствовала себя «неженщиной».

Послеродовая депрессия — это не просто усталость. Это состояние, когда женщина остается с ребенком один на один, хотя биологически она к этому не готова. Раньше в деревнях женщины помогали друг другу, в родах участвовала вся семья. Сейчас мама часто оказывается изолированной.

Как распознать?

При любом дискомфорте — если вы перестали следить за собой, у вас нет сил на самые простые бытовые вещи, вы чувствуете пустоту и раздражение — не молчите. Самая главная техника, которую я даю всем мамам: «Сначала маску на себя, потом на ребенка». Если вы потеряете сознание (в переносном смысле), кто позаботится о вашем малыше? Вы должны обеспечить кислород себе, чтобы у вас были силы заботиться о нем. Стыдиться здесь нечего, это нормальная реакция психики на нечеловеческую нагрузку. Обращайтесь к специалистам, ищите сообщества, не оставайтесь в вакууме.

Путь от перинатальной матрицы к осознанной жизни

Знаете ли вы, что наша жизнь сегодня — это отражение того, как мы появились на свет? Я всегда начинаю работу с новым клиентом с вопроса: «Как прошли ваши роды?». На основе исследований Станислава Грофа, я выделяю 4 ключевые матрицы:

1. Матрица беременности — формирует наше базовое доверие к миру. Если мама была спокойна и счастлива, мир кажется безопасным. Если в животике было тревожно — мы выходим в жизнь с установкой «мир опасен, я не в порядке».
2. Матрица схваток (начала родов) — это период, когда мир рушится. Здесь закладывается наша способность принимать решения. «Торопыжки» часто сначала делают, потом думают. Дети, которые долго «сидят» на старте, склонны к долгим раздумьям и сомнениям. Это мой личный опыт: мой сын родился с задержкой, и я вижу, как он принимает решения — он думает, передумывает, снова думает.
3. Матрица потуг (прохождения родовых путей) — это первый опыт преодоления трудностей. Формируется целеустремленность. При кесаревом сечении эти этапы пропускаются.
4. Матрица первого часа после родов — формирует мотивацию. Если ребенка приложили к груди, он получил «приз» за свои усилия. Если забрали, у него может возникнуть вопрос: «Я все это прошел, и что в итоге?».

Знание этих матриц дает нам ключ к изменению привычных сценариев. Когда мы осознаем, откуда «растут ноги» у наших страхов, неумения добиваться целей или гиперконтроля, мы можем это изменить. В работе с клиентами я часто использую эту теорию, чтобы помочь им перепрожить старый опыт и стать хозяевами своей жизни.

Практика принятия себя: полюбить изменения

Многие женщины боятся, что после родов тело изменится безвозвратно. Я хочу вас успокоить: это не аксиома. Я, например, кормила грудью больше года, и моя грудь не изменилась. Все дело в подготовке и уходе. Но что делать, если изменения уже произошли, и вы не можете принять шрамы, растяжки, лишний вес?

Здесь я всегда привожу пример своей подруги. У нее было много растяжек на животе после родов. Она сказала мне фразу, которая перевернула мое сознание: «Я смотрю на эти растяжки и люблю их, потому что они подарили мне моего сына». И это правда. Я тоже сначала тяжело принимала свой шрам от кесарева, чувствовала себя «недо-женщиной». Но я поняла, что это путь, которым мой ребенок пришел в этот мир. Это его выбор. Отказаться от этого опыта — значит отказаться от него самого. Поэтому, вместо того чтобы винить себя, посмотрите на свои изменения как на напоминание о чуде, которое с вами произошло.

Перинатальный период — это мощнейший трансформационный этап. Он ломает нас, перестраивает и собирает заново. И если вы чувствуете, что не справляетесь, помните: обращаться за помощью — это признак силы, а не слабости. Это путь к тому, чтобы быть счастливой мамой и счастливой женщиной.

Если вы нашли в этой статье отклик или хотите поделиться своей историей, пишите. Я всегда рада быть вашим проводником в мире осознанного родительства.

Как зоопсихосоматика помогает исцелить и хозяина, и животное: кейсы из практики психолога Ольги Востоковой

Здравствуйте, дорогие читатели. Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специалист по зоопсихосоматике. Сегодня я хочу поговорить на тему, которая до сих пор вызывает много споров, но при этом спасает жизни — и человеческие, и звериные.

Когда болеет наш питомец, мы привыкли бежать к ветеринару. Это правильно и логично. Но что, если я скажу, что корень многих болезней кошек и собак лежит не в плохом корме или инфекции, а в нашем собственном эмоциональном состоянии? Наши домашние любимцы — это не просто животные. Это наши зеркала, наши «канарейки в шахте», которые первыми сигнализируют о том, что в семейной системе что-то пошло не так.

Я пришла к этому направлению не сразу. Изучая классическую психосоматику человека, я заметила нестыковку: у меня в жизни был тяжелый период, но мои болезни «куда-то делись». Зато моя собака болела всем, чем только можно. Она прожила долгую жизнь, но я потратила на ее лечение целое состояние. Только спустя годы, когда я развелась с мужем и съехала от него, собака чудесным образом выздоровела и перестала нуждаться в тяжелых препаратах. Именно тогда я поняла — она всю жизнь «отрабатывала» мои проблемы. Этот личный опыт стал отправной точкой моего глубокого изучения зоопсихосоматики.

Как мы связаны с питомцами?

Связь между нами и питомцами очень похожа на связь матери и ребенка. Мы — единая энергетическая система. Животное живет в нашем поле 24/7. У них нет такого мощного «фильтра», как у людей, они не умеют подавлять эмоции или делать вид, что всё хорошо. Поэтому именно питомцы чаще всего «берут на себя» наши подавленные чувства: страх, тревогу, агрессию, неуверенность.

В своей работе я опираюсь на исследования в области новой германской медицины и даже на эксперименты Дурова и Бехтерева, которые доказали, что животные способны воспринимать мысленные послания. Мы передаем им не только слова, но и образы, и чувства. И если хозяин говорит «я спокоен», а сам дрожит от тревоги, питомец считает именно дрожь. Отсюда — болезни.

О чем говорят симптомы у питомцев: Кейсы из практики

Принято думать, что проблемы у животных начинаются «на ровном месте». Однако, если присмотреться, за каждым симптомом стоит история. Расскажу несколько примеров из моей практики, где мы работали не с животным, а с тем, что его окружает.

Кейс из моей практики — как поездка на Мальдивы едва не убила кота

Ко мне пришли с острой почечной недостаточностью у кота. Ветеринары разводили руками и рекомендовали усыпление. Кот был любимцем всей семьи, центром вселенной.

Начали разбираться. Оказалось, что семья впервые в жизни решила уехать в отпуск на Мальдивы, оставив кота. Хозяйка (мой клиент) не могла себе найти места от переживаний. Физически она улетела, но мысленно все 10 дней была с котом, безумно волнуясь, как он там. Кот считал ее состояние. Для него это стало шоком: мир, в котором он был королем, рухнул.

Мы с хозяйкой провели сессию. Через технику образного восприятия я помогла ей отправить коту четкое мысленное послание: «Мы уезжаем, но мы вернемся. Ты в безопасности, мы тебя не бросаем». Мы «закрыли» триггеры неожиданности, драматичности и изолированности (три компонента запуска психосоматики по Хаммеру). Прошло меньше недели. Хозяйка снова принесла кота на анализы. Врачи были в шоке. Показатели пришли в норму. Кот жив и здоров до сих пор.

Еще один кейс про аллергию на любимую кошку

Ко мне пришла молодая девушка, у которой началась сильнейшая аллергия на кошку. Она как раз переехала к парню, у которого жил пушистый питомец.

Мы погрузились в историю. Оказалось, что в детстве у ее мамы была точно такая же кошка. Пока дочка была маленькая, мама постоянно боролась с животным, которое пыталось залезть в детскую кроватку. У женщины той эпохи была установка: «Кошка в кроватке ребенка — это опасно, грязно, ужасно». Она постоянно прогоняла кошку и испытывала к ней отвращение.

Сама мама аллергией не заболела. Но у дочери отложилась эта программа: «Кошка — это что-то противное и опасное». Расскажу кейс из моей практики: Мы провели работу. С одной стороны, я помогла самой девушке сменить образ кошки. А с другой — мы «вернули» этой негативное чувство ее маме, попросив ее мысленно принять, что тот старый кот, возможно, просто хотел понянчиться с ребенком. Мы перевели ситуацию в шутку. В итоге аллергия сошла на нет. Девушка до сих пор живет с этим парнем и его котом и даже выходит за него замуж.

В практике была еще история про нечистоплотность собаки как отражение обиды хозяйки

Семья с маленьким ребенком. Собака, которая раньше была «мальчиком мужа» и всюду ездила с ним, оказалась на вторых ролях. Муж стал пропадать на работе, а выгуливали собаку только по нужде, быстренько. В ответ собака стала стабильно гадить в центр белого ковра в детской.

Мы думали, что это обида собаки на то, что ее меньше берут. Но, присмотревшись, мы нашли настоящую причину. Это была обида жены на мужа, который слишком много времени проводит на работе и мало уделяет внимания семье.

Мы поработали с женой: «Твой муж ходит на работу, чтобы обеспечивать вас. Если он перестанет работать, что вы будете есть?» Как только женщина осознала и приняла это, ее внутреннее напряжение ушло. И собака, которая транслировала обиду своей хозяйки, тут же перестала портить ковер.

Почему животные стали болеть «человеческими» болезнями?

Этот вопрос я слышу часто. Раньше в деревнях умирали от старости или несчастных случаев. Сейчас — клиники ветеринарной онкологии переполнены. Почему?

1. Мы живем вместе. Раньше животные чаще были уличными. Сейчас они живут в наших квартирах, спят на наших кроватях. Мы не просто соседи, мы — одна стая. Их психика напрямую зависит от нашей.
2. Эмоциональное давление. Мир стал быстрее, жестче и тревожнее. Люди испытывают колоссальный стресс, но часто подавляют эмоции. Накопленная агрессия и страх не деваются никуда — они оседают в теле хозяина. Или… переходят в тело питомца.
3. Накопление родовых программ. Вся та тяжесть, которую наши предки не могли прожить, накапливается в семейной системе. И когда накал достигает критической точки, «бомба» взрывается там, где слабее звено. В нашей системе слабее звено — это питомцы. Или дети.
4. Генетическая память. Есть замечательный эксперимент на крысах и хомяках. Обе группы курили. У хомяков (декоративных, никогда не знавших опасности дыма) рака легких практически не было. У крыс (генетически помнящих, что горящий амбар — это смерть и потеря территории) заболеваемость раком легких достигала 90%. Это доказывает, что наши страхи, даже древние, живут в клетках и передаются дальше.

Что делать? Главный лайфхак для хозяев

Самый главный лайфхак, который я даю всем своим клиентам-владельцам, звучит так. Мысленно, а лучше вслух, гладя питомца, скажите ему: «Я человек. Я сам справлюсь со своими проблемами. Ты — животное, просто живи и радуйся. Мне не нужно, чтобы ты помогал мне болеть».

Я практикую это сама. Моя первая собака отработала множество моих травм. Когда я заводила вторую, я с самого щенячьего возраста внушала ей эту мысль. И теперь, когда я болею, она не бежит меня «спасать» ценой своего здоровья. Она ко мне даже не подходит, когда я зову ее в плохом состоянии, демонстрируя: «Я слышу, но помогать не буду, сама справляйся». И это правильно.

Зоопсихосоматика — это не про то, чтобы отменить поход к ветеринару. Это про синергию. Лечить нужно и тело, и душу (и хозяина, и питомца). Часто достаточно проработать одну-две сессии с хозяином, чтобы питомец пошел на поправку. Наблюдайте за своими любимцами. Их поведение и болезни — это самый честный диалог о том, что происходит у вас внутри.

Психолог Ольга Востокова про то, как она работает онкологией и почему это может стать лучшим, что с вами случилось

Меня зовут Ольга Востокова, я психолог и специализируюсь на онкопсихологии и психосоматике. Сегодня я хочу поговорить о теме, которая касается практически каждой семьи — об онкологии. Не как о приговоре, а как о сложном, но невероятно важном пути, который способен кардинально изменить жизнь человека и его близких.

Многие люди, услышав диагноз, воспринимают его как конец. Однако за годы практики я убедилась: онкология — это не точка, это мощнейший сигнал к переменам. Моя задача как специалиста — не просто сопровождать человека в этом пути, но и помочь ему и его семье выжить, а главное — прийти к новой, более осознанной и счастливой жизни.

Родственники онкобольных: кто страдает больше?

Часто мы забываем, что диагноз — это удар не только по самому больному, но и по всей семье. И, как ни парадоксально, именно родственники проживают этот путь зачастую тяжелее.

Когда близкий человек заболевает, семья — это единая система. Реакции могут быть разными: кто-то впадает в отрицание и ведет себя так, будто ничего не случилось, кто-то, наоборот, включает режим гиперопеки, а кто-то чувствует злость и раздражение. И это абсолютно нормально. Но важно понять одну вещь: человек пришел к этому заболеванию не просто так. Это результат его жизненного пути, стратегий и накопленных паттернов.

Самое важное для родственников — не создавать человеку «вторичную выгоду». Когда мы начинаем чрезмерно опекать больного, мы невольно лишаем его воли и силы бороться, делая его беспомощным. Человеку нужно дать право на его жизнь и, как это ни грустно звучит, право на его смерть. Это его выбор. Мы можем только верить в него, давая ему максимальный шанс справиться.

Нормально ли злиться на умирающего?

Конечно, да. Агрессия — это энергия к действию. Мы часто боимся злиться, считая это чувство социально неприемлемым. Но позволить себе прожить эту агрессию внутри — нормально. Я рекомендую дойти до этой стадии, но не выплескивать ее на окружающих и самого больного, а найти безопасный способ выпустить пар: спорт, крик в подушку, даже рубка дров. Только прожив эти эмоции, вы сможете перестать заниматься излишней заботой и начать действовать рационально.

Что говорить человеку, который узнал о диагнозе?

Самые страшные слова, которые можно сказать в первые часы после постановки диагноза — это фразы-пугалки о том, что рак — это ужасно и смертельно. Огромную роль играет то, как врач сообщает диагноз. Я всегда рекомендую онкологам смягчать тон, давать человеку надежду и варианты, а не просто выносить приговор.

И еще одно золотое правило: никогда не говорите «я тебя понимаю», если сами никогда не сталкивались с онкологией. Эта фраза только отдаляет вас от человека, заставляя его чувствовать себя еще более одиноким и непонятым. Лучше скажите честно: «Мне страшно, и мне тоже страшно», или «Я рядом».

Кейс из моей практики

Ко мне пришла девушка, которой онколог, выходя из кабинета, просто швырнул результаты анализов со словами «Ты умираешь, у тебя рак». Она не получила ни объяснений, ни дальнейших инструкций, ни поддержки. Это был шок, который мог разрушить ее. К счастью, позже выяснилось, что диски МРТ перепутали, и с ней было все хорошо. Но сам факт такого общения с врачом уже оставляет глубокую травму.

Психосоматика онкологии: когда тело бьет в колокол

Любое изменение в теле запускают три компонента: неожиданно, драматично и изолированно. Но онкология — это нечто большее. Это стратегия, когда «в одно и то же место бьют постоянно». Человек привыкает реагировать на стресс определенным образом, и мозг использует эту защитную стратегию снова и снова. Орган не успевает восстанавливаться, и запускается онкологический процесс.

Кейс из моей практики (рак молочной железы)

Моя клиентка годами жила в стратегии «я всех накормила». Она часами стояла на кухне, кормила взрослого мужа и детей, полностью отказавшись от себя. Это было ее ценностью. На сессии я задала ей вопрос: «Кого ты на свою сиську повесила?». И она поняла, что «накрывает грудью» всю семью. Ее болезнь началась с сильных побочек от химии. И только когда она была настолько слаба, что не могла готовить, семья научилась выживать без нее. Осознав, что она может не готовить, если ей этого не хочется, и что муж и дети могут поесть пельмени, ее состояние кардинально изменилось. Побочки ушли, и она вышла в ремиссию. Для нее это был разрыв шаблона, который дался ценой высокой — но он изменил ее жизнь.

Как не сломаться во время лечения?

Здесь нет универсального рецепта. Кому-то нужна жесткая поддержка и «волшебный пендель», кому-то — бесконечная любовь и принятие. Но главное — найти смысл жить. Задайте себе вопрос: «Зачем мне это?» или «Для чего мне это?».

Найти свои «якоря»: я хочу поехать в Австралию, увидеть рассвет на море, написать книгу. Когда у человека есть цель, ради которой он проходит через лечение, его энергия и силы возвращаются.

Ремиссия: что делать, когда цель «выжить» исчезла?

Это один из самых сложных этапов. Человек привык бороться, а тут борьба закончилась, и наступает пустота. Поиск новых смыслов — это ключевая задача.

Техника для поиска себя

Напишите 100 вещей, которые вы никогда не делали. И начните их делать. Это не обязательно должно быть кругосветное путешествие. Это может быть прогулка с палочкой, час наблюдения за звездами или первый раз съеденная устрица. Живите здесь и сейчас. Каждый день находите 10 вещей, за которые вы благодарны этому дню. Это возвращает вас в реальность и напоминает, что вы живы.

Паллиативные пациенты: как говорить о смерти?

Когда человек знает, что времени осталось мало, моя задача — перевести фокус. Сначала мы даем ему высказать боль, то, что он не успел. Затем мы смещаем взгляд на то, что он уже сделал, и что хорошего было в его жизни.

Я всегда вижу клиента с его результатом, даже если он находится в паллиативной стадии. Это не отрицание, а вера. Мы можем работать со страхом смерти через гипнотерапию и даже использовать гипноз для обезболивания. (Есть французская клиника, где сложные операции проводят без наркоза, под гипнозом, что подтверждает эффективность метода).

Очень важно в этот период работать с родственниками. Учить их «отпускать» человека. Зачастую, как только близкие перестают мысленно держаться за него и дают ему право уйти, либо наступает чудесное облегчение, либо человек уходит спокойно.

Кейс из моей практики

У моей клиентки было образование в груди, но официальное лечение было для нее опаснее самой болезни. Она приняла решение не лечиться, и мы работали только с психосоматикой. Мы нашли запускающий конфликт и отработали его. Через несколько сессий она принесла заключение врачей: опухоль ушла полностью. Результат был подтвержден официально. Этот случай — наглядное доказательство того, что наше состояние напрямую влияет на наше тело.

Онкология — это всегда про жизнь. И путь через болезнь, как ни парадоксально, часто становится лучшим уроком и дает шанс на ту самую «классную жизнь», о которой говорят все мои клиенты, вышедшие в ремиссию. Нужно лишь разрешить себе жить, а не просто существовать.

Материнское сердце разрывается между любовью и страхом, долгом и болью. Что происходит с женщиной в момент, когда она отпускает своего ребёнка туда, откуда он может не вернуться?

Момент проводов на войну — точка невозврата

Момент проводов — это, наверное, одна из самых тяжёлых точек в жизни матери, в жизни каждой матери. В эти минуты её душа словно разрывается между любовью и страхом, между долгом и какой-то болью.

В момент прощания у матери самое важное — это острый страх за жизнь сына. Картинки перед глазами: «А вернётся он или не вернётся?» Сердце сжимается так, что невозможно дышать.

Беспомощность и потеря контроля

Беспомощность — она больше не может его защитить. Она привыкла его маленького защищать, а сейчас она отпускает его туда. Это ощущение потери контроля, и это иногда парализует.

Боль расставания — как будто часть её уходит от неё самой. Это даже похоже на то, как они говорят, на смерть. На маленькую смерть, когда её сын уходит.

Вина и самообвинение

«А я же говорила. А если бы я отговорила? А если бы я его всё-таки не отпустила? Может, я что-то упустила? Но почему так сложилось?»

У меня была история. Работала с вдовами, и к нам приехали коллеги с Москвы, психологи. Вошли все коллеги, кроме одной. Я говорю: «А почему вы не зашли?» Она говорит: «Я не могу». Я говорю: «Почему?» Она говорит: «А у меня сын воевал».

Наоборот, надо было зайти. И по итогу в коридоре мы оказывали психологическую помощь в течение 10 минут, но в этот момент она даже не могла войти в кабинет к этим вдовам. Она боялась, ей было страшно. У неё тоже там вина, самообвинение.

Острый эмоциональный шок

В эти моменты они ещё пытаются быть сильными. Состояние, когда мать провожает сына, называется острый эмоциональный шок.

Тело реагирует физически: ком в горле, нехватка воздуха, слабость в ногах. Время замедляется, и каждое объятие, каждое слово — на вес золота.

У меня была история: ко мне обратилась одна из мам, которая провожала своего сына. У неё в голове крутилась только одна мысль: «Только бы вернулся, только бы живой». Будь осторожен, сынок. «Я в тебя верю, у тебя всё получится». Главное — вернись.

Она рассказывала: когда поезд тронулся, она не могла даже пошевелиться. Тело окаменело. И снова эти слова: «Только бы вернулся, только бы живой».

Как помочь маме в этом состоянии

Мы начали с ней работать. Она пришла именно с таким запросом. Мы записывали три маленькие благодарности за день. Важно оставаться здесь и сейчас, не быть с ним и не думать о будущем или прошлом — находиться прямо в моменте.

Создать шкатулку памяти — складывать туда маленькие воспоминания о сыне. Вот он живой. Вот он потом придёт, она достанет эту коробку памяти, которую вырезала, старалась, каждый день складывала какие-то минутки, и ему это всё подарит и покажет.

Когда боец без вести пропавший

С утра до вечера они начинают струдировать информацию, каналы, все коммуникации. В этот момент важно задать элементарный вопрос: «Зачем?» И близким это может сделать не только психолог, это может сделать и близкий человек.

«Зачем вы это делаете?»

«Ну, вдруг он там?»

Хорошо, он там. А дальше что?

Кто-то смотрит каналы, где выкладывают груз-200, пытается разглядеть. Кто-то татуировки разглядывает: «Вот у него была татуировка в виде орла на правом плече». Ему важно там найти.

В этот момент нужно объяснить: нужно находиться здесь и сейчас. Если даже он вернётся, если даже он не вернётся — важно продолжать жить. Важно продолжать существовать. Включиться в этот процесс, чтобы, может быть, поделиться потом своей историей с другими, как вы с этим справились. Помочь кому-то другому. Обратиться за помощью к психологу. Обратиться в церковь. Обратиться в благотворительные фонды. Найти внешнюю поддержку.

Нормализация чувств

Важно понимать: у мамы возникающий острый болевой шок, эти чувства — нормальные. Нормализация — это очень важный момент.

Иногда люди приходят: «Вот у меня паника, вот я боюсь, я переживаю, он не выходит на связь». Говорю: «Ваши чувства нормальны. Когда ваш любимый человек не выходит на связь, это, конечно, тревожит. Вы же в порядке, поэтому вы так реагируете».

Поддержка матери — что действительно нужно

Маме в первую очередь нужна поддержка. Это болезненная для неё ситуация. Важно дать ей выговориться, без осуждения, с принятием.

«Я понимаю, что вам больно. Я понимаю, как вам больно, как вам страшно».

Прежде всего это страх, чувство вины. Весь спектр чувств перемешивается. Важно сказать: «Вы потеряли образ сына, а не самого сына». Отделить этот образ, который она рисует в худшем моменте, от её сына. Объяснить ей: не представляйте эти картины. Он всё ещё ваш сын.

Когда сын возвращается другим

Мать проводила сына. Он возвращается, она дождалась. Ей полегче. Но женщина смотрит на своего сына и не узнаёт его. Она же отправила одного, а пришёл мужчина, который видел смерть, видел тела разорванные, видел, как предают, видел, как выручают. Совсем другой человек.

Он, возможно, молчит, он реагирует не так, как раньше. И она задаёт вопрос, который разрывает её изнутри: «Кто ты? Вернулся мой сын? А убивал ты или нет?»

Как работать с мамой, которая не может принять вернувшегося сына

Первое — выслушать, дать выговориться, дать высказаться, не вставать ни на чью сторону. Задача психолога — быть рациональным, быть заботливым, быть поддерживающим.

Я их разделяю. Отдельно боец, отдельно её сын и отдельно мама — для того, чтобы стабилизировать обоих.

Мать боялась потерять сына, теперь ей тоже страшно. Она задаёт вопрос: «А ты убивал?» Мать не может поверить, что её родной, маленький ребёнок, которого она так любила, который ей помогал, заботился, стал убийцей. Это самое страшное для матерей. «Как это мой сын? Я его растила, хотела, чтобы он стал добрым, хорошим. А тут он воевал».

Здесь важно объяснить. Я психолог, работаю с бойцами, и я могу прямо ей донести: не всё так просто. Он защищал Родину, он отдавал долг, он у вас герой, у него есть награды, медали. Посмотрите на это.

Если она жалуется на агрессию, важно посмотреть, какая у них коммуникация, кто на чью сторону встаёт. Её нужно вернуть к тому пятилетнему сыну, который заболел, который плачет. Она не может его вылечить, но она может быть рядом, принести воды, позаботиться о нём. Эти моменты очень важны, когда боец агрессирует или когда боец вернулся.

План на будущее

Самое важное в этой точке — план на будущее. Не только здесь и сейчас, не только в прошлое вернуться, но и построить план на будущее. Тогда она видит хоть какой-то просвет, какую-то перспективу, что у него всё будет хорошо.

Экзистенциальный кризис: зачем он туда пошёл?

Бывает история: мужчина был предпринимателем, у него был магазин хозтоваров. Стал затухать бизнес, и он решил отвезти ребятам на СВО хозтовары. Повёз раз, повёз два, повёз три. Стал ездить на своей машине. Ему предложили оформиться, получать зарплату. Он начал с этого, пошёл дальше.

Мама не приняла его выбор, хотя судьба его туда привела, он не планировал туда пойти. Мама задавала вопрос: «А зачем ты туда пошёл? Зачем эти деньги, если ими сыт не будешь, если ты меняешься?» Почему иногда у бойцов не было выбора — он не мог иначе поступить.

Как отвечать матерям на вопрос «зачем»

Этот вопрос не про логику, а про смысл. Поиск смысла и воля. Включается чувство и поиск смысла.

Надо сначала признать её чувства. Понять, что ей больно, что она ищет опору. Её опоры нету. Это нормально — хотеть это понять, зачем он туда ходил, зачем он убивал.

Я сдвигаю фокус с того, какой она вопрос задаёт. Она спрашивает «зачем?» — а я включаю процесс: что сейчас для вас важно? Что в его поступке вызывает гордость? За что благодарны вы ему сегодня? За то, что он живой, за то, что он вернулся, за то, что он здесь, за то, что он с вами.

Помогаем найти личный смысл: он защищал вас, меня, всех тех, кто сейчас ходит, улыбается, смеётся, жив. Он сделал сам этот выбор, который посчитал правильным. Он взрослый человек.

Техники работы с болью

Я использую технику написания письма. Давайте попробуем написать письмо вашему сыну. Всё, что вы хотели бы сказать, но не можете. Это очень важно — выпустить боль, которая накопилась. Мама не всегда готова признать это и сказать вслух.

Ещё я использую технику «стул». Я закрываю кабинет, создаю безопасное пространство и прошу маму представить, что её сын сидит напротив. «Что бы вы хотели на самом деле ему сказать — то, что он не воспримет?»

В этот момент вырывается очень много всего. Самое основное, слёзы, страх. Мама начинает плакать, говорит о том, как ей было тяжело, в каком она была напряжении, о том, что она думала, что не увидит его больше. Важно дать выход этим чувствам.

---

Анна Кычекова, психолог, специалист по работе с семьями военнослужащих.

Приходите поработать на платформу «Секвойя». Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Открытые люки: три состояния, которые нельзя игнорировать

В своей работе с бойцами я использую несколько видов тестирования, в том числе шкалу Бэка для диагностики депрессивных состояний. Когда человек набирает девять баллов по этой шкале — это уже сигнал о суицидальных мыслях. При ответах на вопросы видно, что происходит внутри. Я называю это состояние «открытый люк». Таких люков у нас три: убить себя, убить другого и сойти с ума.

У меня есть антисуицидальный контракт, который мы проговариваем. Вторая позиция — убить другого — бойцы отрицают чаще всего, они не могут даже ответить на это. Поэтому первостепенная задача — заключить этот контракт, проговорить его вслух.

Этапы принятия травмы: от шока до возвращения к жизни

Когда человек получает тяжёлое ранение, он испытывает шок. Состояние отрицания происходящего. Главное сейчас — выжить. Потом он поступает в госпиталь, и начинается следующий этап: гнев и обида. Ему становится очень плохо, он злится на противника, не понимает, что происходит. Где его конечность? Например, нет руки.

Был у меня боец, потерял руку. Молодой, 23 года. Есть жена, есть мама. И в 23 года у него уже нет руки. В такие моменты бывают и слёзы. Потом наступает депрессия — чаще всего. И только потом — принятие.

В такой работе главное — терпение и вера. Вера в человека. В этого бойца или женщину — неважно, кто бы это ни был. Это не приговор. Это этап, который важно и нужно пройти. Жизнь даёт возможность научиться жить по-другому.

Каждый маленький шаг, который они совершают вперёд — рядом со мной или сами по себе — это победа. Победа, которая приближает к полноценной жизни.

Я всегда им говорю: возвращение домой — это только начало пути. Они защищали Родину. Я им иногда говорю: «Спасибо, что вы там были, вы герои. Пока вы были там, я всю жизнь спокойно здесь». Это очень важно. Важно услышать это от родственников. И родственникам тоже это проговорить, чтобы они это озвучивали.

Когда человек говорит: «Хорошо, что не выпилился»

Были у меня случаи, когда я видела, что у человека нет ресурса жизни. Как тот боец с сопротивлением. Первое, что он сказал на вопрос «Как у вас дела?» — «Хорошо, что не выпилился».

В этот момент важно, чтобы он просто ходил. Он говорил мне: «Я не знаю, зачем я здесь, но я вхожу к вам». Я попросила его прийти. Он приходил. Были приступы агрессии: «Зачем я здесь? Для чего я здесь?»

Тут важно просто разговаривать. Просто слушать. Как прошёл твой день? А что было сегодня? Переключать фокус с плохого на хорошее. Важно проработать травматический опыт. Но чтобы до него добраться, нужно пройти через слой обиды, гнева, шока.

Ещё у них очень часто возникает чувство несправедливости: «Почему со мной так? Почему я стал таким? Как мне дальше жить?» Очень много вопросов. Но я как психолог являюсь их зеркалом. В этот момент я объясняю: я не могу дать готовых ответов. Важно, чтобы эти ответы ты нашёл сам внутри себя. И они у тебя есть. Это очень важно.

Упражнение Юнга, которое показало, что человек хочет жить

У меня есть ещё одно упражнение, разработанное Юнгом. Я делала его с тем бойцом, который не хотел жить. Я попросила написать 16 определений смерти. Мы написали семь. Шесть определений были именно про смерть — я сейчас не вспомню, что там было. А седьмое — «начать всё сначала».

В этот момент я поняла, что подсознание работает именно так. Это очень важно — подсознание хочет жить, оно хочет выжить. Я подсветила это внутри него. И когда он увидел этот седьмой пункт, мы перестали делать упражнение. Просто отложили и улыбнулись. Мы поняли: человек хочет жить.

Самый опасный период: первые пять дней

Помощь нужна буквально сразу. На третий день после травмы человек уже погружается в деструктивные мысли. На пятый день возрастает риск суицидальных мыслей. Между этими пятью днями необходимо оказать ему первую помощь: психологическую, эмоциональную. Стабилизировать. Возможно, таблетки.

На десятый день формируется устойчивый паттерн негативного поведения. Человек начинает вести себя деструктивно.

Первые дни человек очень восприимчив к помощи. Острые эмоции легче всегда проработать. Это как рана: когда она открыта, ты можешь её быстро очистить, сделать что-то. У меня были истории, когда мне звонили во время обеда и говорили: «Прими срочно бойца, срочно нужно». Я отказывалась от обеда и шла принимать человека.

Как действовать в кризисной ситуации

Если речь о суициде, важно переключить человека на жизнь. На то, что у него может быть. На то, что у него здесь и сейчас. Включить взрослое рациональное состояние.

Дать стакан воды. Озвучить пять предметов в комнате. Дыхание квадратом — дыши. Очень низкий тембр голоса. Ни в коем случае не зеркалить его поведение. Просто находиться рядом.

Это работает и с детьми, и с агрессией — та же история. Важно быть рядом, не отражать. Не играйте в пинг-понг с клиентом никогда. Вы должны быть устойчивы. Заземлиться самостоятельно.

Я понимаю: когда близкий человек истерит, или истекает кровью, или собирается что-то с собой сделать, в этот момент земля уходит из-под ног. Хочется включиться в такой же процесс — либо защищаться, либо нападать. Важно отключиться.

Я говорю: «Представьте, что вы сосед». Это не ваш близкий человек. Это помогает отключить внутренние процессы, внутренние эмоции. Либо встаньте на табуретку — представьте, что вы стоите сверху и смотрите на это. Тогда вы можете только помочь. Наша задача — помочь, а не спасти.

История девочки, которая выпила растворитель

Была история с ребёнком. Подростки — у них очень лабильная нервная система. Мир ускоряется, а нервная система детей не всегда успевает. Воспитание, которое было у родителей, не всегда подходит той нервной системе, которая сейчас есть у детей.

Ко мне пришла девочка. Она выпила растворитель. Она не хотела жить. Она хотела донести этому миру, что она некрасивая, что она невидимая, что ей не хочется ходить в школу, что у неё нет друзей. Вопрос коммуникации.

Важно просто переключать человека. Я говорю: «Я ничего с тобой не хочу делать. Я не буду сейчас задавать вопросы. Давай просто посидим. Давай попробуешь объяснить, что это было?»

Я всегда задаю вопрос: «А что это было?» И когда человек возвращается к себе, он понимает: «А что я сделал? Для чего я это сделал? Что я пытался донести?»

Когда ты знаешь ответы — вот суицидальные истории: что это? Это способ коммуникации. Ты пытался что-то докричать, что-то донести — и тебя не услышали, не поняли. Ты как будто присоединяешься к клиенту в этот момент.

Или ты считаешь себя некрасивым, ненужным, брошенным, каким-то не таким. На самом деле с тобой всё так. Ты уже есть. Ты уже ходишь, ты уже здесь.

В этот момент важно использовать все техники: тихий тон, спокойный, заботливый. Полноценное участие. Я говорю родителям: неважно, сколько времени вы потратите — важно как. Уберите телефоны, отключите всё, что отвлекает. Будьте внимательны. Смотрите ребёнку в глаза. Прикосновения — если это подросток, важно потрогать за плечи, дать возможность найти контакт с телом. Где твоё тело? Какой ты? Контакт с глазами, контакт с телом.

История, которая переворачивает понимание жизни и смерти

Я часто рассказываю на терапиях одну историю. В начале моей практики меня попросила прийти в больницу женщина — её дочка, молодая девчонка двадцати трёх лет, напилась таблеток из-за мужчины, который её обманул. Спасти её уже не было возможности — медленно отказывали органы один за другим. Она лежала и плакала, говорила маме: «Я хочу жить». Но умирала в течение двух суток. Врачи ничего не могли сделать, они предупредили маму.

И когда я рассказываю эту историю на терапиях, у клиентов переворачивается понимание жизни и смерти. Молодая девушка осознаёт, что хочет жить, но возможности уже нет.

---

Если у вашего близкого были попытки суицида — не пугайтесь, не впадайте в панику, ступор — приходите поработать на платформу «Секвойя» с кризисным психологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.

Сегодня мы говорим о том, о чём в обычной жизни не принято говорить вслух. Когда боец вернулся, но смотрит сквозь тебя, получил ранение и не знает, кто он теперь. Когда у него случается острая реакция — он то молчит, то его трясет, то он взрывается, не спит, не узнаёт себя. Семья рядом, но достучаться до человека, который вернулся с СВО, невозможно. Это реальность тысяч и тысяч семей.

Я — Анна Кычекова, нейропсихолог, работаю с бойцами в реабилитационном центре «Сила духа» по президентскому гранту. И сегодня я хочу рассказать вам, что на самом деле происходит с ребятами, когда они возвращаются, и как с этим можно жить дальше.

Как я пришла в эту работу?

Всё началось с нейропсихологии. У нас была международная конференция по нейронаукам. И на этой конференции были бойцы, которых мы прямо с зала провожали на фронт. И в этот момент я поняла, что я хочу быть рядом с ними и помогать им. Меня это настолько задело за душу — когда с зала все аплодировали, все встали, полный зал народа, международная конференция, и эти люди уходили прямо оттуда на фронт.

А потом появилось предложение участвовать в проекте президентского гранта «Сила духа». Скинули запрос: «Кто хочет». Я согласилась. Очень переживала, справлюсь-не справлюсь, но поняла, что вот эта точка, которая произошла на конференции, она позволяет мне каждый день вспоминать об этом и понимать, что это место там, где я хочу быть. Я хочу помогать этим бойцам.

Помню первый день, первую группу — четыре человека. Грант целенаправлен на потоки: по два месяца бойцы ходят в реабилитационный центр, идёт психологическая поддержка, поддержка сенсорного терапевта, многих других специалистов.

С чего начинается работа с бойцом?

Первое, что я узнаю у бойца — каким образом у него получено ранение. Огнестрел или минно-взрывное — это достаточно важно, потому что это абсолютно разные психологические истории.

Когда стреляют в человека — это прямая травма убийства. Ты чувствуешь, что тебя хотят убить. Ты здесь не нужен, ты сейчас будешь мёртв. У меня из последнего боец — и мина взрывная, и четыре раза в него стреляли. Когда они эти вещи рассказывают, это очень-очень трогает душу.

Когда его хотели убить именно огнестрельным ранением — тут вопрос в том, насколько в нём этот гнев на противника направлен. Этот гнев он взял с собой в этот мир, он его принёс, и он будет им делиться. А если минно-взрывное — война как будто нормально, это неизбежно, «задело». Психологически это абсолютно разные вещи.

Я обязательно это уточняю, смотрю характер ранения. Для меня важно не просто оказать психологическую поддержку, а помочь человеку найти себя здесь, в этом мире. Потому что у них очень часто потеря идентичности. Им необходимо адаптироваться к этой жизни.

Почему они не спят и что такое сны?

Им очень часто снятся сны. Они всегда воюют. Во сне они всегда воюют.

У меня был боец, который прошёл две войны. У него было сложное ранение, нет ноги. И неделю без этой ноги он не мог добраться до своих и до госпиталя. Неделю он пробыл в подвале. Когда он рассказывает эти вещи, это прямо берёт за душу. Из-за этого у него произошла бессонница.

В конце терапии он пришёл и сказал: «Анна Алексеевна, у меня был сон». Я говорю: «Какой сон?» Он говорит: «Ко мне пришёл клим». Я говорю: «Какой клим?» Он говорит: «Я не знаю, у нас нет такого в окружении. Ко мне пришёл клим и сказал: «Всё, ты отвоевал, иди домой»».

Представляете? На этом его бессонница действительно закончилась.

Работа со снами — это очень важно. Когда я спрашиваю «Снятся сны?» — это выход бессознательного, тех процессов, которые не усваиваются в психике. Важно, чтобы они выходили. Когда бойцу снится сон — это замечательно, потрясающе.

А если сны не снятся?

Это говорит о том, что сработал защитный механизм психики. В порядке человек не всегда может быть.

У меня сейчас боец, он работал в МВД. Он и в морге был, психика подготовлена. Я провожу тестирование: ПТСР, бессонница, панические атаки — три самых важных момента. Он говорит: «Нет, у меня сейчас ничего нет». И когда мы разбирали его историю, поняли, что это благодаря тому, что он работал до этого в МВД. Он говорит: «Я был в морге, я видел разные вещи, моя психика подготовлена». И те, кто идёт туда осознанно, они тоже более-менее подготовлены.

Что делать, когда бойца накрывает паническая атака здесь и сейчас?

Острая стрессовая реакция — когда человека трясёт, он не может говорить, уходит в себя или взрывается. У меня два раза были такие истории прямо в кабинете. Потому что происходит очень глубокая работа. Когда они начинают делиться информацией, задействуется девятнадцатый блок мозга. Как нейропсихолог, я это понимаю. Возвращаясь к воспоминаниям, человек заново всё это проживает — эмоционально, физически, всеми способами.

Когда их начинает трясти — я помню, он прямо кричит и говорит: «Что ты со мной сделала?»

В этот момент важно создать безопасное пространство. Спокойно, я здесь, я рядом. Главное — сделать интонацию чуть тише, чем у него. Прямо намного тише. Заземлить его интонацией, создать безопасное пространство. Если возможно — установить физический контакт, плечо: «Тихо-тихо, я рядом, всё хорошо, успокойся». Говорить уверенным, тихим голосом.

Помогает метод «пять предметов»: «Давай найдём пять предметов в кабинете. Что ты видишь?» Бывает, бойцы обращаются дистанционно, говорят: «Паническая атака началась». Я говорю: «Пять предметов. Пиши». Шкаф, стол, стул — он приходит в норму.

Ещё есть хороший метод — руку на сердце. При давлении на сердце успокаивается нервная система. Тут же слушаешь сердцебиение — в порядке.

Чего категорически нельзя делать в такой момент?

• Нельзя игнорировать их состояние.
• Нельзя критиковать или осуждать («что ты делаешь, как ты себя ведёшь»).
• Нельзя требовать взять себя в руки.
• Нельзя оставлять одного, выбегать из помещения.
• Нельзя давать советы или продолжать терапию («а что тебя тревожит?» — так не работает).

Важно стабилизировать, поддержать, успокоить, дать возможность заземлиться.

Почему боец один, даже когда он дома?

Когда боец вернулся физически — он дома. Но внутри он всё ещё там. Он говорит мало, реагирует не так, смотрит сквозь тебя. Семья вроде бы рядом, но он один.

У меня был сложный боец с сопротивлением. Молодой парень, нога была на месте, но не функционировала. До ранения он весил 120 кг, метр девяносто роста, был красивый. А стал метр восемьдесят.

У него было чувство вины. Первое, с чем я начинаю работать — это чувство вины. Чувство вины за то, что остался жив. «Как я вернулся? Почему я вернулся, а эти 16 лет? Как так?» Это те вопросы, которые они задают.

Они теряют идентичность. Он говорит: «Я даже пакет не могу поднять». Он молодой, ему необходимо создавать семью, продолжение рода. И он понимает, что этого сейчас нет.

И самое страшное — его семья не поддерживала. Ни мама, ни отец, ни сестра, никто. «Ты вот зачем туда пошёл, зачем туда сходил».

Вот тут важно создать безопасное пространство, произнести те слова, о которых я говорила, найти контакт с телом. Рука на сердце — почувствовать это тело. Работаем с когнитивными искажениями через КПТ: «А действительно ли это так? А какие у тебя есть факты? Какое подтверждение тому, что ты говоришь?»

Потом учимся техникам взаимопомощи. И обязательно вовлекать семью в процесс восстановления. Но прежде всего самому бойцу нужна опора, где он должен вспомнить, что он — герой.

Упражнение, которое очень помогает в острой фазе стресса

У меня есть одно хорошее упражнение. Я использую его и для бойцов, и для приграничных районов. В течение пяти минут нужно говорить о себе хорошие вещи.

Казалось бы, пять минут. Всего лишь пять минут. Но это кажется вечностью, когда ты говоришь сам о себе.

Я беру бойца и говорю: «Какие у тебя есть преимущества? Что ты умеешь? В чём ты классный?»

И вот пять минут, а он думает — «когда же уже время?» Прошла только минута, а ему кажется, что прошло пять. Здесь работа идёт с подсознанием. Первое — что наложилось от общества. Второе — что наложилось от родственников или он сам додумал. И третье — работа с подсознанием, то, что есть на самом деле.

И с женщинами это ярко видно, и с бойцами. Казалось бы, простое упражнение — пятиминутное. Но они уходят, и прямо видно блеск в глазах. Они вспоминают, кто они, какие они.

---

Если вам знакомо то, о чём я говорю, пишите в комментариях. Есть ли в вашей жизни такой человек: муж, сын, брат, отец? Как он себя чувствует? Что с ним происходит? Что вы рядом с ним чувствуете? Это самое важное.

Я рядом. Мы рядом. И помните: пять минут в день, чтобы вспомнить, какой ты классный, — это может изменить всё.

---

Приходите поработать на платформу «Секвойя» с нейропсихологом Анной Кычековой.

Просто введите в поисковую строку её имя или индивидуальный номер ID 34.